Желябов поклонился.

– Ваш покорнейший слуга… Но мой арест вам нисколько не поможет.

– Ну это мы ещё посмотрим. На всякую старуху бывает проруха. – Добржинский обратился к Тригони: – Как вы могли проживать под своим именем в то время, как знали, что мы вас давно разыскиваем? Знаете-с – неосторожно…

Желябова и Тригони отправили в дом предварительного заключения.

На другой день Лорис-Меликов послал доклад государю:

«Всеподданнейшим долгом считаю довести до сведения Вашего Императорского Величества, что вчерашнего числа вечером арестованы Тригони (он же «Милорд») и сопровождавшее его и не желающее до настоящего времени назвать себя другое лицо; при сём последнем найден в кармане заряженный большого калибра револьвер; хотя по всем приметам в личности этой можно предполагать Желябова, но до окончательного выяснения не беру на себя смелость утверждать это».

Лорис-Меликову никак не верилось, что выпала такая удача и что так просто попался в руки полиции Желябов, виновник всех последних покушений на государя, маньяк, имевший целью всей своей жизни – цареубийство…

XIX

Как на войне в Зимнице или в Горном Студене, так и дома в Зимнем дворце государь вёл простой солдатский образ жизни. Он спал на низкой походной койке, накрывался шинелью. Вставал рано, зимой задолго до света, и утром при свечах занимался делами, чтением докладов, донесений и записок.

Когда, несмотря на зажжённые свечи, штора на большом окне, выходившем на Неву, начинала светлеть, государь звонил камердинеру, приказывал погасить свечи и поднять шторы. Он подходил, разминая ноги от долгого сидения, к окну и смотрел на широкий вид слияния Большой и Малой Невы, на зеленовато-малиновые колонны маяков у Биржи, на саму Биржу – всё белое, занесённое снегом, подёрнутое инеем.

Ещё редки были прохожие на мостках перехода и на переездах, обставленных ёлочками, и на Дворцовом плашкоутном мосту… Серое зимнее небо висело низко, и дали скрывались морозным туманом.

Так и в этот день, 14 февраля, государь, заложив руки в карманы чакчир, в расстёгнутом сюртуке, подошёл к окну.

Знакомая, печальная и надоевшая картина снежного простора открылась перед ним. Какой-то предмет лежал на железном наружном подоконнике, занесённом снегом. Государь посмотрел на него. На белом чистом снегу были капли крови и кем-то убитый голубь лежал подле.

– Это что такое? – спросил государь.

Камердинер подошёл к окну.

– Голубь, ваше императорское величество, – ответил он.

– Я сам, милый, вижу, что голубь, – сказал государь. – Откуда он взялся?

– Возможно, что крыса, ваше императорское величество… Или – кошка.

– Что, любезный, вздог' болтаешь… Откуда тут может взяться кг'ыса или кошка?.. Что она, по ледяной каменной стене пг'олезет?

– Не могу знать, ваше императорское величество.

– Достань…

Достать было нелегко. Вторые рамы были наглухо вмазаны в стену, форточка была наверху. Когда её открыли, морозный пар повалил в спальню государя. Каминными щипцами камердинер вытащил голубя и подал государю. Тот внимательно осмотрел птицу.

– Конечно, не кг'ыса и не кошка… А птица… Хищная птица… Ну, унеси… Бг'ось куда-нибудь… Как комнату настудил…

Пустяк, но почему-то стало неприятно. Этого ещё никогда здесь не бывало…

Но за заботами дня государь позабыл про голубя. И за обедом с княгиней Юрьевской рассказывал ей про то, как доставали они с камердинером голубя и как боялись упустить его, уже в шутливом тоне.

Но, когда на другой день привычными размеренными шагами подходил к окну, уже издали увидал на снегу наружного подоконника лежащего мёртвого голубя.