Государь нежно обнял княгиню за талию и сказал строго:

– Но, моя милая, я должен быть с моими войсками, и я буду…

Через полчаса, точно выверив время своего отъезда, чтобы приехать в манеж ровно к двенадцати часам, государь садился в карету. Он был в мундире лейб-гвардии Сапёрного батальона, в шинели с бобровым воротником и в каске с плюмажем.

– В манеж, по Инженег'ной, – сказал он кучеру и сел в глубину кареты.

На душе у государя было тихо и спокойно. Он знал, что он должен делать в манеже, что кому сказать, кого и как обласкать. Развод был им создан и был ему привычен. Государь смотрел на развод как на свою службу, свой долг и ехал в спокойной уверенности, что он правильно исполняет свой долг.

Карету окружили казаки Конвоя его величества с ротмистром Кулебякиным, тем самым, кто сложил в Кишинёве песню, которой так восхищался Порфирий и которую пели во всех войсках. Сзади в парных санях ехал полицмейстер полковник Дворжицкий.

Карета помчалась к Михайловскому манежу.

XXI

Суханов первым узнал – вернее, догадался об аресте Желябова. Тот не вернулся к нему после свидания с Тригони.

Надо было спасать Перовскую. Суханов ночью поехал к ней в Измайловский полк.

Перовская не ложилась спать – она в тревоге ожидала Андрея.

– Николай Евгеньевич, – сказала она, сухими глазами в красных веках глядя на Суханова. – Да?

– Да… Его взяли… Его и Милорда…

– Ты в этом уверен?..

– Мне сказал дворник дома Лихачёва, что полиция взяла какого-то Тригони, который жил у Мессюра, и ещё одного Петра Иванова с чёрной бородой. Всё ясно. Не надо было туда ходить.

– Это ужасно. Ты не думаешь?.. Возможно предательство?..

Суханов пожал плечами. Перовская опустила голову на руки. Ни стона, ни рыданий не вырвалось у неё. Так просидела она долго, очень долго, целый час, не двигаясь, не шевелясь. Потом подняла голову и пронзительно посмотрела на Суханова. Её веки были красны и по-прежнему сухи. В глазах горел тот безумный огонь, какой подмечал у себя в эти дни Суханов, когда смотрел в зеркало.

– Ну что ж?.. – сказала она твёрдо. – Дело прежде всего. Наши знают?..

– Не думаю… Но завтра всё равно узнают.. В газетах будет…

– Растеряются… Испугаются… Что ж?.. Надо делать… Теперь  м н е надо всё делать. Едем сейчас в исполнительный комитет. Надо всех собрать и перераспределить роли… Это ничего, что Андрея с нами не будет. Мы сделаем своё дело и тогда освободим его. Помоги мне собрать всех у Веры Фигнер.

Рано утром, 28 февраля, на квартире Исаева и Веры Фигнер собрались все наличные члены исполнительного комитета.

Все молчали, ожидая Перовскую. Она совещалась в соседней комнате с пришедшим с Садовой Фроленко. Когда она вышла и поклонилась общим поклоном, все ещё более притихли.

– Страшный удар, – сказала Фигнер. – И удар тогда, когда у нас всё готово. Царь завтра едет в манеж играть в живых солдатиков… У нас всё готово, и вот!.. Нет главного!..

Кибальчич сидел рядом с Фигнер и мял руками свою чёрную бороду. Из соседней комнаты несло химическим, кислотным запахом гремучего студня. Суханов, не спавший всю ночь, стоял, прислонившись к железной круглой печке.

Перовская сухими, лихорадочно горящими глазами окинула всех присутствующих. Она поняла – ещё минута, и эти люди откажутся от своего плана и убегут в подполье – на долгое время. Может быть, на годы отложат то, что должно совершиться завтра… Маленькая, бледная, после бессонной ночи, с припухшими веками, с небрежно приглаженными волосами, но, как всегда, чисто и аккуратно одетая, она чувствовала, что только она одна может всё повернуть по-прежнему.