Виновен ли генерал Гурко? Нет, он сделал всё возможное для наступления в глубь Забалканья, но помешала малочисленность Передового отряда. Гурко нуждался в поддержке главных сил, а их приковала Плевна.

Военный министр Милютин, побывав под Плевной, пришёл к заключению: генерал Криденер начал штурм без должной разведки. Он исходил из ложного мнения, что само количественное превосходство русской армии – залог успеха.

Возвратившись в Главную квартиру, Милютин пригласил генерала Непокойчицкого, посоветовался:

– Артур Адамович, не считаете ли вы, что в сложившейся ситуации, дабы не положить русских солдат, правильно будет основательно подготовиться?

На что Непокойчицкий довольно легко огласился, пообещав убедить в этом главнокомандующего.

Разговор, и довольно нелюбезный, между начальником штаба и великим князем случился на следующий день.

– Мне кажется, вы, Артур Адамович, заразились духом военного министра.

– Помилуйте, ваше высочество, вам прекрасно известно моё нелюбезное отношение к Дмитрию Алексеевичу, но в данном вопросе он прав.

– Я обещал моему державному брату взять Плевну в августе и, не мешкая, перебросить в Забалканье главные силы. Покончить с войной уже в этом году. Вы же, Артур Адамович, вместе с военным министром хотите затянуть военные события.

– Ваше высочество, хорошо, если третий штурм будет успешным, ну а как постигает неуспех? Государь с нас спросит. Нет, лучше обложим Плевну и принудим Османа к сдаче…

После отхода Передового отряда от Старой Загоры штаб Дунайской армии, заботили перевалы. Их необходимо было удержать, чтобы Сулейман-паша не прорвался к Осман-паше, а при возможности использовать перевалы для прохода главных сил в Забалканье.

ГЛАВА 4

Письмо второе, Горчаков и царь. В Главной квартире

Императора. Сулейман-паша. Под Плевной. На Шипке.

Письмо третье.

Из штаба Дунайской армии на Шипку вместе с провиантом доставили почту. Стоян только воротился от подполковника Кесякова, когда Асен принёс письмо. Оставив ужин, Узунов распечатал конверт.

Выражая беспокойство молчанием брата, Василько описывал свою жизнь:

«Из Екатеринодара, любезный брат Стоян, как я писал тебе, в сопровождении десятника и нескольких верховых казаков добрался я по удивительно липкой грязи до станции Кавказская, сел в поезд и без особых осложнений приехал во Владикавказ.

На местном базаре у какого-то заезжего туземца купил я доброго скакуна. Хоть и не дёшево, но помня: хороший конь – верный товарищ. Отсюда, из Владикавказа, дождавшись обоза и маршевой роты, при одной приведённой в готовность пушке двинулись в дальний путь.

Чем дальше уходила дорога, тем становилось теплей. Я снял шинель и башлык, а солдаты, маршировавшие вслед за обозом, перекинули через плечо скатки.

Цвели сады. Горные речки стали полноводными. Путь наш пролегал по горной дороге. Солдаты продвигались осторожно. Чечня в мятеже. В аулах отношение к нам враждебное. Для местных жителей мы – неверные, гяуры. Помнят газават, и муллы призывают к священной войне. Говорят, Гази-Магомед, сын Шамиля, приведёт в Чечню свою конницу. Слух есть, этот Гази-Магомед имеет чин генерала и его мусульманская конница должна высадиться на Черноморском побережье.

Нашу колонну уже дважды обстреляли. Вынесутся конные чеченцы, погорячат коней, пальнут и, погрозив нагайками, ускачут.

Горы – их надёжная защита. Вот и представь себе, каково снабжение Кавказской армии при таком враждебном тыле…

У нас на Кавказе наступление идёт замедленно из-за распутицы. Турки, как мне рассказывали, первоначально сопротивления почти не оказывали.