Въехали в Систово. Рессорную коляску покачивало, лошадка весело цокала подковами по мостовой.

На площади, завидев кофейню, Узунов тронул возницу за плечо:

– Я здесь выйду, дядюшка Марко, доберусь сам.

Старик не стал перечить, понял: офицеру надо побыть одному. Стоян зашёл в кофейню, уселся за столик у окошка. Отсюда видна площадь. Вон поехал дядюшка Марко, прошли болгарин с болгаркой, пробежала стайка мальчишек. Хозяин подал русскому офицеру чашечку кофе. Узунов попросил завернуть рахат-лукум для Светозары и тётушки Параскевы. Кофе был ароматный и крепкий, но Стоян не замечал этого. Наконец волнение чуть улеглось, и поручик направился на улицу, где жила Светозара.

Издалека показался домик на сваях, небольшой, ухоженный, под высокой, крытой красной черепицей крышей.

Только теперь Стоян увидел Светозару. Она шла навстречу. Зарделась, промолвила, смущаясь:

– Добре дошёл?

ГЛАВА 2

Окончательное решение Стояна. «Помни, ты граф…».

Письмо четвёртое. Горный Дубняк. Кольцо замкнулось.

«..Мы пыль у ног султана». «Что говорят в

Санкт-Петербурге о действии Дунайской армии?..».

«Если Бог за нас, кто против нас?»

В госпитале время тянулось удивительно медленно, но здесь, в Систово, у тётушки Параскевы и Светозары, две недели пронеслись днём единым.

Из Систово поручику надлежало заехать в Тырново на врачебный осмотр – и снова в ополчение.

Чем ближе отъезд, тем грустнее на душе у Стояна. Даже в Петербурге, в графском особняке, не было поручику Узунову так тепло, как в доме у тётушки Параскевы.

По утрам тётушка собственноручно вносила в комнату Стояна кружку парного козьего молока, сладкого и жирного.

– Пей, сынок, – говорила болгарка ласково, – оно полезное.

Теперь Стоян знал: тётушка Параскева не такая старая, как показалось ему сначала, ей было чуть больше пятидесяти. Жизнь согнула её, избороздила глубокими морщинами лицо и руки, а волосы щедро осыпала сединой…

Узунов ходил из комнаты в комнату, где всё было чисто и просто, на окошках стояли цветы в глиняных горшках, а на полу разбросаны цветные домотканые коврики. На кухне пахло жареным луком, овощами и специями, которыми Светозара сдабривала еду, а в горнице и спаленке стоял дух высушенных цветов и трав.

Светозара заботливо ухаживала за Стояном, кормила чорбой и кебабом, брынзой и солёным перцем и ещё другими болгарскими блюдами.

Говорила, улыбаясь:

– Ешь, поправляйся.

Выросший в особняке бабушки Росицы, где царил строгий этикет, жизнь в доме тётушки Параскевы Стоян воспринял всей душой. Даже за столом здесь обходились так непринуждённо, что в первые дни это напоминало ему трапезы в людской.

После обеда Светозара водила Стояна по Систово, знакомила с городскими достопримечательностями, каких здесь, к удивлению, оказалось не так уж мало.

Однажды, гуляя, они выбрались за город. Тропинка привела их к монастырю. Стены его полуразрушены, и сам монастырь пребывал в запустении. За невысокой оградой каменные строения. Нижняя часть их утонула в бурьяне-сухостое. В дальнем углу монастырского двора буйные заросли боярышника и кизила с почти опавшей листвой.

– Во имя святой троицы, – перекрестилась Светозара. – Турки притесняли нашу веру, – сказала она задумчиво, и печальные глаза её наполнились слезами. – Пойдём отсюда, мне больно видеть это… Знаешь, Стоян, моя мама больше всего боялась, что османы возьмут меня в гарем.

– А если я тебя заберу в Россию, она не станет возражать?

Светозара постаралась свести всё к шутке:

– Но московцы не враги, и у них нет гаремов.