Что же до семидесяти двух заложников, то Али по возвращении из похода повелел предать их смерти. Месть его свершилась.

Предаваясь чудовищной радости, он наслаждался отдохновением, подобно насытившемуся тигру, как вдруг грозный голос настиг его в самом его дворце. Шейх Юсуф, комендант Янинской крепости, пользовавшийся всеобщей любовью за праведность и доброту, а мусульманами почитаемый святым за подлинное благочестие, впервые явился в роскошное жилище паши. При виде его стражи буквально остолбенели и стояли, как громом пораженные. Потом те, кто понабожней, распростерлись ниц перед праведником, другие же бросились предупредить Али о его приходе. Однако никому и в голову не пришло задержать старца, спокойно и величаво шествовавшего по гудящему, как растревоженный улей, сералю. Аудиенции, долгие ожидания в приемной - не для него; пренебрегая формальностями этикета, он без сопровождения и доклада проходит повсюду и в конце концов появляется в личных покоях паши. А тот, будучи суеверен несмотря на свое безбожие, чувствует, как ужас охватывает его. Живо вскочив с софы, он идет навстречу святому шейху, за которым в молчаливом смятении следует толпа придворных, и с глубочайшим почтением приветствует старца. Он даже пытается поцеловать его правую руку, но Юсуф резко отдергивает ее и прячет под плащ, а жестом другой руки повелевает паше сесть. Паша машинально подчиняется и в замешательстве ожидает, пока отшельник соблаговолит сообщить о цели своего прихода.

Тот же, повелев паше с полным вниманием отнестись к тому, что будет ему сказано, стал горько корить его за бесчинства, грабежи, зверства и вероломство. Юсуф говорил столь красноречиво, столь убедительно, что все присутствующие разразились рыданиями. Лишь Али, хотя и глубоко подавленный, сохранил присутствие духа. Но услыхав, что Юсуф говорит о гибели Эмине и обвиняет его в убийстве жены, паша испуганно вскричал:

- Отец, чье имя произнесли вы! Молитесь за меня или хотя бы не толкайте в бездну, не проклинайте!

- Незачем мне проклинать тебя, - отвечал Юсуф,- твои преступления вопиют против тебя! Господь услыхал голос их и, призвав тебя к себе, рассудит и навеки накажет. Трепещи! Час твой близится, час твой уже не за горами, скоро он наступит!

Грозно сверкнув очами и не промолвив более ни слова, старец удалился из покоев. Перепуганный Али схватил тысячу золотых, увязал их в большой кошель белого шелка и попытался отдать шейху, умоляя его взять назад свои страшные слова. Но тот молча шел своей дорогой и, добравшись до выхода из дворца, отряхнул его прах с ног своих.

Али, грустный и задумчивый, вернулся к себе и долго еще не мог оправиться от ужасного впечатления, произведенного этой сценой. Но вскоре он стал больше сокрушаться о бездействии, в которое дал себя ввергнуть, чем об услышанных упреках, и при первой же возможности зажил как прежде.

Случилось это во время свадебных торжеств, соединивших Мустая, пашу Шкодера, и старшую дочь Вели-паши княжну Авлидскую, в приданое за которой были даны многие селения, расположенные в тех краях. Сразу после брачной церемонии Али приказал начать череду разгульных пиршеств, которая была подготовлена в не меньшей тайне, чем готовят убийство.

Внезапно всю Янину затопила людская волна. Народ, силясь отвлечься от своих горестей, бесновался в опьянении, полагая, что это и есть радость. Толпы фигляров, скоморохов и фокусников, собравшихся в Янину со всей Румелии, заполонили улицы, базары и площади. По дорогам без конца двигались стада овец, руно которых было окрашено в красный цвет, а рога вызолочены: под предводительством своих старейшин крестьяне перегоняли их ко двору визиря. Епископам, настоятелям, всему духовенству было велено пить вино и танцевать самые непотребные и непристойные танцы: Али надеялся возвыситься за счет унижения наиболее уважаемых людей. Днем и ночью одна за другой со все возрастающим неистовством шли вакханалии; фейерверки, песни, крики, музыка, рев диких зверей, выведенных на забаву толпе, - все сливалось в единый хор.