|
Узнав об этом, Али, никогда не страдавший от недостатка шпионов, удвоил меры предосторожности. Ни одно письмо, посланное в Эпир, не попадало к адресату, не будучи прочтено агентами паши. Из пущей осторожности постам, стерегущим перевалы, было приказано убивать любого гонца, если при нем не будет приказа, собственноручно подписанного Али-пашой. Путников, следующих в Эпир, надлежало препроводить в Янину. Тем самым Али стремился в первую очередь обезопасить себя от происков Сулейман-паши, сменившего Вели на посту губернатора Фессалии и назначенного вместо самого Али смотрителем дорог. В секретарях у Сулеймана служил некий грек родом из Македонии по имени Анагност, которому некогда пришлось вместе со всем семейством покинуть родину, спасаясь от преследований обобравшего их Али-паши. Этот Анагност примкнул к партии двора, но не столько ради мести, сколько ради освобождения Греции, за которое он тайно сражался. Он убедил Сулейман-пашу, что греки могли бы помочь ему в борьбе с ненавистным любому эллину Али Тепеленским, и уговорил ознакомить их с фирманом, который был вынесен против мятежного паши. Когда же ему поручили перевести документ на греческий язык, он вставил туда несколько довольно коварных фраз, которые были восприняты христианами, как призыв взяться за оружие во имя освобождения родины. Вся Эллада мгновенно вооружилась, что не могло не встревожить магометан, но греки сослались на необходимость защищать себя и свое имущество от грабежей многочисленных банд, вдруг появившихся невесть откуда. На самом же деле вся страна от Пиндских гор до Фермопил сделала первый шаг к освободительной войне, и случилось это в мае 1820 года. Отвоевав право защищаться с оружием в руках, греки возликовали, но меж тем продолжали исправно платить налоги, оброки и подати и вообще вели себя смирно.
Прознав об этом мощном движении, верные советники попытались уговорить Али воспользоваться им к своей выгоде. "Греки взялись за оружие, им нужен вождь, - говорили они, - вызовись их вести. Правда, они тебя ненавидят, но чувства их могут перемениться. А для этого всего и нужно, что внушить им, будто ты готов перейти в христианство и дать им свободу, если они пойдут за тобой". Нельзя было терять ни минуты: положение осложнялось день ото дня. Али спешно созвал свой "великий диван", как называл он совет, куда наряду с мусульманами входили и христианские вожди, и где сошлись бок о бок совершенно разные люди; казалось, они сами недоумевают, что очутились вместе: почтенный Гавриил, архиепископ Янинский, приходившийся дядей несчастной Ефросине, - его привели силой; старый начальник полиции Аббас, руководивший казнью этой мученицы-христианки; святой епископ Волосский с еще не зажившими язвами от цепей, в которые он был закован по приказу паши; и Порфирий, архиепископ Артийский, которому подобал скорее тюрбан, нежели митра. Стыдясь выпавшей ему новой роли, Али после долгих колебаний решился наконец обратиться к христианам. - О греки! - промолвил он. - Если беспристрастно разобраться в моих поступках, вы убедитесь, что я всегда питал к вам уважение и доверие. Был ли еще хоть один паша, который относился бы к вам как я? Кто еще окружил таким почтением и вас и святыни вашей веры? Кто еще предоставил христианам привилегии, равные тем, которыми вы пользуетесь? Вы заседаете в моем совете, в ваших руках и полиция, и управление провинциями. Не стану скрывать: греческий народ претерпел от меня немало притеснений, но увы! Бедствия эти происходили вследствие моей вынужденной покорности коварным и жестоким приказам Блистательной Порты. Ее и следует считать виновной. Если же приглядеться внимательно к моим поступкам, то вы увидите, что я никогда не делал зла, если меня не вынуждали к тому обстоятельства. И если разобраться в этих обстоятельствах, то они будут красноречивее любой оправдательной речи. Положение мое по отношению к сулиотам не допускало половинчатых решений, и, порвав с ними, я вынужден был примириться с необходимостью или изгнать их из родных краев или уничтожить. |
