Изменить размер шрифта - +

    «Ну почему всё так глупо, почему, Семь Зверей, почему? Не спрашиваю, за что вы от меня отвернулись, вы давно уже не глядите на свой мир; Ому же Прокреатору до таких, как я, дела и вовсе нет».
    Никем не понукаемый, жеребец берёт правее, отдаляясь от берега - прямо к скоплению негустых рощиц, покрывших старые оплывшие холмы. Ещё правее лежит торный тракт, соединяющий Деркоор через приречный городок Фьёф с замком рода Берлеа - нам туда совсем не надо, скакун, на дороге ещё скорее угодишь в руки охотников!
    Жеребец словно слышит этот безмолвный крик - и стрелой несётся прямо, к рощицам.
    На что ты рассчитываешь, мой верный, если нам не удалось уйти от погони в оставшихся позади чащах?
    Вот мелькнули первые деревья, подножия окутаны кустами, словно густым дымом. Ночь стоит на страже, сберегая покой своих детей, и скакун вдруг замирает, взрывая раздвоенными копытами неподатливую землю.
    -  Ты чего? - обливаясь слезами, шепчет всадник, скатившись с седла.
    Скакун лишь безмолвно опускается на колени, ложится, вытянув шею.
    Наездник машинально поднимает арбалет, с явной натугой взводит обе тетивы, оглядывается.
    Предрассветные сумерки ненадолго сгущаются - незримая рука ветров задёрнула отставшую Гончую плотным серым занавесом. Невесть откуда наползают тучи, и ночь словно бы возвращается. Во мраке смутно угадывается круг из семи покосившихся камней, венчавших холм, словно корона.
    Всадник лихорадочно бормочет какие-то слова - безмолвные гранитные глыбы, похоже, пугают его не меньше преследователей.
    -  Это ты меня сюда примчал? Сюда? - Слёзы текут всё обильнее, в глазах расплывается, и кажется уже, что древние зубья земли сами собой пошатываются, норовя выкопаться, выбраться на поверхность…
    -  Зачем?.. Тут же просто старое капище… мёртвое… тут слуги Зверей давным-давно своих хоронили… - беспорядочно бормочет всадник, прижимаясь к тёплому боку жеребца.
    Лай совсем близко. Свора частым гребнем прочёсывает негустой подлесок, они уже у подножия холма; дрожащие руки поднимают арбалет. Всадник вдруг понимает, что охотников можно и не дождаться, свирепые псы всё сделают сами.
    Живот скрутило жестокой судорогой, пальцы дрожат, стальной дротик едва не выпадает из бороздки самострела.
    Свора мчится по склону, захлёбываясь злобой и брёхом.
    В небесах коротко и зло взвывает ветер, словно разом завопили корчащиеся в муках воздушные духи, стиснутые жестоким заклинанием; тучи точно проседают, их невесомые тела будто наливаются вдруг неведомой тяжестью. И она, эта тяжесть, тащит их вниз, к земле; жалобно скрипят, клонясь под налетевшим порывом, окружавшие холм деревья.
    И даже немые камни, семь торчащих стоймя зубов похороненного под холмом чудовища, издают нечто похожее на стон.
    Всадник, прижавшись щекой к отполированному ложу из драгоценного красного дерева, прицеливается, затаив дыхание, как учили, - и нажимает на спуск.
    Пёс в шипованном ошейнике летит прямо на скорчившегося беглеца, арбалетный болт не может разминуться с целью, однако зубастая тварь не падает, не бьётся в судорогах; железная стрелка просвистела мимо, сгинув где-то в сумерках.
    Всадник только и успевает, что всхлипнуть да уронить лицо в ладони.
    Прыжок - гончак взмывает над преградившим дорогу камнем, оттолкнувшись могучими лапами, перелетает застывшего беглеца и, не обращая на прижавшуюся к земле фигурку никакого внимания, мчится дальше.
    Следом - вся свора.
Быстрый переход
Мы в Instagram