Отец Антон произнес эти слова рокочущим басом, словно с амвона, поднял с груди золотой крест и поцеловал, а мать Фекла приблизилась к нему и припала тонкими губами к распятию.

– Удерживающий – это царь с серебряным лицом? – как во сне произнес Зеркальцев.

– Да, Кирилл Федотович Голосевич.

– И его представит народу невеста Христова, заря алая?

– Да, но кто такая эта заря, пока не известно.

– Я, кажется, знаю кто. – Зеркальцев стал смотреть вокруг на зеленые стриженые лужайки с белыми палатами и часовнями, словно старался отыскать среди них какой-то слабый таинственный знак, подтверждающий его догадку.

Но отец Антон тронул его за плечо:

– Хотите посмотреть храм? Приложиться к раке преподобного Тимофея? Когда к нам в обитель приезжал Кирилл Ростиславович Хлебопеков, он приложился к раке и долго рыдал. Видно, что-то ему старец сказал. Мать Фекла, отвори-ка нам храм.

Игуменья полезла куда-то в складки подрясника, и там зазвенело множество больших и малых ключей, и эта связка ключей вновь сделала ее похожей на надзирательницу, предполагала множество запертых дверей, за которыми молча томились узницы.

Они вошли в просторный прохладный храм. Высокие белые столбы, широкие стены, округлый купол были лишены росписи, и воздух в храме казался густым, голубоватым, как в синий морозный день. Небольшой сусальный иконостас, пышный и сочный, казался нарядным бантом, и лики Спасителя, Богородицы, ангелов и угодников были нарядны и радостны. В стороне, под невысоким навесом, который покоился на витых золоченых опорах, находилась рака. Деревянный саркофаг из дорогого вишневого дерева, окованный золотом и усыпанный драгоценными камнями, каждый из которых – изумруд, сапфир, аметист, рубин – источал цветные лучи, и среди них одинокой дивной звездой мерцал голубой бриллиант. Подле раки, у стены, стояли два черных, тронутых тлением бревна, окованных золотом, и Зеркальцев догадался, что это были крестовины, на которых распяли старца.

Отец Антон перекрестился на пороге храма, с трудом сгибая тучный стан. А мать Фекла легко подлетела к раке, упала лицом на самоцветы и замерла, окруженная драгоценными лучами. Затем обняла окованные золотом бревна и долго, истово их целовала.

– Не хотите, Петр Степанович, приложиться к раке? Преподобный Тимофей и после смерти своей принимает исповеди и отпускает грехи.

Зеркальцев был неверующим. Изредка посещал храмы не для молитвы, а для того, чтобы полюбоваться красивой трогательной декорацией с лампадами, свечами, крашеными яйцами, дородными басовитыми батюшками. Он хотел было отказаться от предложения отца Антона, но вдруг испытал исходящее от раки притяжение, неодолимое влечение. Словно из-под деревянной крышки раздавался тихий, требовательный голос: «Подойди!» И он, повинуясь этому зову, двинулся, будто его вели под руки незримые силы. Подвели к раке и наклонили, приближая его лицо к самоцветам.

Он не противился, лишь изумлялся этим незримым повелениям и этим невесомым силам, которые могли быть ангелами или волнами света, пульсирующими в драгоценных камнях. Под деревянной крышкой саркофага находились не ржавые бренные кости с мослами и дырами в беззубом черепе, а нечто живое, дивное, дышащее, обращенное прямо к нему, к его дрогнувшему сердцу.