— Кабаллеро в нокауте! — приглушенной скороговоркой выпалил репортер из Роли. — Сумеет ли упрямый калифорниец подняться на ноги после удара нашего парня из Северной Каролины? Раз, два, три, четыре…

Но защитник поглядел на часы — далеко ли еще до гонга? — и, заметив, что пустопорожние упражнения прокурора в казуистике не заслуживают серьезного разбора и ложность их самоочевидна, объявил, что намерен перейти к показаниям подзащитного.

Взволнованный гул пронесся по залу. Самый воздух в нем так наэлектризовался, что проснулся даже гробовщик — староста присяжных. Зал затаил дыхание. Слышно было, как под потолком жужжали жирные мухи. Все со жгучим интересом уставились на заметно побледневшего под своим калифорнийским загаром подсудимого — единственного живого свидетеля убийства семьи Мак-Дональдов.

Грант поспешно сменил кассету в своем «Сони».

— Защита вызывает в качестве свидетеля доктора Мак-Дональда!

Глядя на вставшего Мак-Дональда, Грант прикинул: рост — почти шесть футов, вес 190—200 фунтов.

Возвысив голос, судебный клерк сказал:

— Поднимите, пожалуйста, вашу правую руку! Клянетесь ли вы говорить правду, одну правду и ничего кроме правды?

— Клянусь, — ответил доктор Мак-Дональд, — да поможет мне бог!

В этот исполненный драматизма момент непрерывно загорались ярким, слепящим светом фотовспышки. Человек, христианин, обвиняемый в тройном убийстве, клялся на Священном писании, что будет говорить только правду. Согласно учению церкви и всем христианским понятиям одним словом лжи и малейшим лжесвидетельством он обрекал себя на вечные адские муки. Голос Мак-Дональда не дрогнул. Он был спокоен, серьезен, держался с достоинством. С неподдельным волнением, со слезами на глазах рассказывал он об убийстве:

— В тот день я много работал, — начал доктор Джеффри Р. Мак-Дональд. — И в хирургическом отделении, и за городом, в больнице, где я подрабатывал по вечерам. Когда приехал домой, жены еще не было. Занимался с детьми, за которыми днем присматривала соседская дочка. Потом накормил их ужином и уложил спать. Помню женину вышивку на пижамке Кристи: «Маленький ангелочек».

Почитал медицинскую литературу — статью о легочных операциях. Наконец приехала жена с занятий по детской психологии. Как всегда, мы обнялись, поцеловались. Ведь мы все еще считали себя молодоженами. Колетт была моей первой настоящей любовью, как и я у нее. «Ты замечательно выглядишь, — сказал я ей, — как миллион долларов!» — «Ну что ты, — улыбнулась она в ответ, — я так сегодня устала, и вот это… — Она погладила по животику. — Спасибо, милый, что ты много мне помогаешь». Ужинать она отказалась, хотя я хотел подогреть ей гамбургские котлеты с картошкой, жаренной по-французски, — это блюдо всегда мне удавалось. Я сказал, что могу поджарить свиные отбивные или ее любимую радужную форель, напомнил, что морозильник у нас набит, как всегда, клубничным мороженым и шоколадным: Кимми обожала клубничное, а Кристи — шоколадное. Она ничего не хотела. Тогда я усадил ее у телевизора, подал ей рюмку французского ликера — кажется, это был «Куантро» — и сам выпил с ней рюмочку. Ликер мы запили банкой диэт-пепси… — По правой щеке неподвижного лица Мак-Дональда скользнула одинокая слезинка. — Мы сидели, обнявшись, на софе и смотрели сначала программу Боба Хоупа, смеялись над его шутками, потом слушали в одиннадцать вечера последние известия. Что-то говорили про принца Народома Сианука и про Пол Пота… В паузах было слышно, как хлещет по окнам ледяной дождь… Говорили о лейтенанте Колли и миланском побоище… Когда начался шоу Джонни Карсона, Колетт сказала, что устала и пойдет спать.