Но самым громким делом Года петуха было, конечно, дело банды Мэнсона, совершившей свои убийства в августе, но арестованной вместе со своим вожаком лишь в декабре. До убийства Мак-Дональд находился под непрерывным воздействием этого дела, широко освещаемого телевидением, прессой, радио. Впервые в истории телевизионные передачи о процессе транслировались посредством спутника Тел-Стар (Телезвезда).

Год петуха был обыкновенным годом, годом без большой войны — шел двадцать четвертый год после второй мировой. Но кровь лилась, в теле планеты Земля зияли и кровоточили глубокие раны…

Тринадцатого ноября состоялся «Марш против смерти»: 46 тысяч «мирников» пронесли мимо Белого дома 46 тысяч плакатов с именами американцев, погибших во Вьетнаме. Чикагская полиция застрелила двух «черных пантер» в ходе облавы.

Да, в этот не столь уж мирный год планета истекала кровью. И все это не могло не оставить свою кровавую печать на сознании Мэнсона и Мак-Дональда. Но прокурор прав: понять истоки преступления — не значит оправдать его.

Кончился Год петуха и начался Год собаки: год 1970-й. До убийства Мак-Дональдов оставалось меньше десяти недель. Однажды доктор Мак-Дональд пришел вечером домой с журналом «Эсквайр»…

Если Год петуха был отмечен кровавыми «подвигами» взбесившегося бойцового петуха Чарли Мэнсона и журнал «Тайм» вполне мог бы поместить его портрет на свою обложку как «человека Года петуха», то год 1970-й, Год собаки, вошел в историю страны как год насилия.

Чарли Мэнсон говорил своей «семье»: «Я — сын человеческий, сиречь Иисус Христос!» И ему верили.

Грант никогда не был любителем уголовной хроники и потому плохо помнил все обстоятельства нашумевшего процесса «сына человеческого», вошедшего в историю криминалистики как одно из самых громких дел западного мира за все его существование. Да и как было уследить, сидя в ФРГ, за всеми перипетиями процесса, который длился дольше, чем любой другой процесс в Америке: десять с половиной месяцев! И стоил он дороже любого другого процесса: круглый миллион долларов. Если бы Грант захотел ознакомиться со всеми его подробностями, то ему пришлось бы прочитать 209 томов, 31 716 страниц, что-то около восьми миллионов слов, на что у него наверняка ушло бы больше года.

После скромного ужина в эрзац-экзотическом ресторанчике «Трейдер Вик», каких множество разбросано по Штатам, он забежал в самую большую книжную лавку Фейетвилла и купил последний экземпляр бестселлера 1974 года, написанного с литературным обработчиком Винцентом Буглиози помощником окружного прокурора Лос-Анджелеса, выступавшим прокурором на процессе банды Мэнсона и тем прославившим свое имя, и еще несколько книжек о «процессе века». Сняв единственный свободный двухместный номер в мотеле «Сердце Фейетвилла» на Мейн-стрит («Вам крупно повезло, сэр! Все номера забиты приехавшими на процесс, сэр! Ведь наш мотель — ближайший к зданию суда, сэр! Прямо на берегу реки Мыс Страх, сэр!»), Грант заперся в нем, поглядел на довольно широкую реку, несшую свои сравнительно чистые, без белой пены от моющих средств, воды с Синего хребта и Великих Дымных гор к Атлантическому океану, и, включив черно-белый телевизор, залег с книжками на широкую двуспальную кровать с всегдашними плоскими подушками. Читал, делал пометки до глубокой ночи.

Дважды прослушал он в последних известиях краткие отчеты о процессе в Фейетвилле. Отчеты эти и комментарий вместе с кадрами, заснятыми в зале суда, не передавали и сотой доли напряженной борьбы, борьбы не на жизнь, а на смерть между обвинением и защитой, скрытого драматизма и динамизма процесса, его глубокого социального и политического подтекста, начиненного взрывчатыми вопросами отношения Америки к войне и миру, к морали и нравственности.