Что касается герцогини, то она невозмутима и, несмотря на свои верные семьдесят лет, все та же. Она очень маленького роста, почти карлица, с большой головой и огромными руками. Тщедушное тело ее закутано в какую-то хламиду. На голове у нее башня седых волос с двумя длинными локонами. При моем приходе она сидела на низеньком стулике, сложив свои огромные руки на круглом животе, на этом животе, который составлял несчастие ее жизни, так как он не мог дать потомка роду Порник-Люрвуа, так же как и продолжить интересного семейства ле Ребюфаров. В этом, казалось, горько ее упрекал портрет во весь рост министра, под раздраженным взглядом которого мы с герцогиней и вступили в беседу.

Я не буду вдаваться, дорогой Жером, во все подробности этого исторического разговора. Я передам в сокращенном виде только главные его пункты. Прежде всего мне нужно было узнать, как смотрит герцогиня на мое положение разводки. Принимает ли она меня в некотором роде как инкогнито или будет меня считать в числе своих признанных знакомых? В сущности, мне должно было бы заранее быть известно, что меня ожидает… Что мог значить в глазах герцогини Порник-Люрвуа брак с каким-то Картье, поселившимся в Америке? Какое могло иметь значение, жила я или не жила с этим господином? Развод же мой дал мне хотя бы то преимущество, что я перестала быть г-жою Картье и снова сделалась Лаурою де Лерэн. Последний пункт был самым важным. Благодаря разводу ко мне вернулась приличная фамилия, которую приятно носить. Я снова сделалась особой, которую, не стесняясь, можно назвать в аристократическом салоне. Это, конечно, лучше, чем оставаться г-жою Картье. В общем, восстановление прежней моей фамилии обеспечивало мне благосклонное покровительство герцогини. Она дала мне понять, что если я буду послушна и услужлива, то меня можно будет легко использовать для какой-нибудь серьезной мастерской и допустить участвовать в хорошо организованных благотворительных продажах. Конечно, она не представляла себе меня в роли дамы патронессы или заведующей учреждением, но в виде помощницы я буду очень мила!

После этих уверений я покинула герцогиню. В общем, свидание дало результат очень ценный. Я, так сказать, снова стала существовать в глазах герцогини. Да, я была еще чем-то очень маленьким, пылинкой, зародышем, но я существовала, что очень много значит и чего, дорогой Жером, не могла бы добиться г-жа Картье! Поэтому на прощанье я не преминула выразить свою благодарность герцогине. Ей, по-видимому, понравилось мое поведение, и оно так расположило ее ко мне, что она поговорила со мною еще добрых четверть часа о колотье, которое у нее было прошлою ночью. Решительно я делала успехи в сближении с нею, и я уже думала, что она не отпустит меня, не представив всем Ребюфарам, которые строили гримасы со стен гостиной. Честь, конечно, была бы велика, но я предпочла бы засвидетельствовать свое почтение славному маршалу де Люрвуа, который таким молодцом висел в глубине своего сарая. Увы, я его не увидела, когда шла обратно! Дверь была закрыта… В ту же минуту большая коляска, в которую запряжена была старая лошадь, колыхнулась. Я видела, как, развалясь на подушках, герцог выехал на ежедневную свою прогулку… Он показался мне очень ослабевшим, бедный старик, и я боюсь, без игры слов, что он далеко не уедет!

Такова была, дорогой Жером, первая кариатида моего будущего положения в свете; вторая не менее заслуживает, чтобы я Вам набросала ее портрет. Дело идет о г-же Грендерель, жене Грендереля, известного директора «Соединенных банков».