Не считая этой неудачи, которая не слишком меня расстроила, остальные мои послания были приняты благосклонно, и я тотчас приступила к объезду. Я не буду Вам описывать всех моих визитов, потому что многие, при всей своей полезности, не представляют никакого интереса, но хочу Вам рассказать о некоторых из них, которые, может быть, Вас позабавят. Я поведу Вас за собою к герцогине Порник-Люрвуа, приему которой я придавала некоторое значение. Родители мои не прерывали сношений с нею, так как отец мой служил адъютантом при генерале герцоге Порник-Люрвуа. После смерти отца герцог и герцогиня не переставали оказывать известное уважение моей матери. Потому мне очень было важно снова сойтись с ними. Герцогиня как раз только что вернулась в Париж из своего замка Люрвуа на Эре и снова устроилась в особняке на улице Бон. Крупным своим почерком, вроде почерка деревенских священников, герцогиня писала, что готова принять меня в любой день около двух часов.

Я приехала в назначенный час.

У особняка действительно внушительный вид с его портиком, украшенным двумя сфинксами, круглым двором, накрест пересеченным мостовой из серых плит. У здания в стиле Габриеля благородная внешность, но смотреть на него следует с некоторого расстояния. Разочарование начинается прямо с сеней, просторных и хороших пропорций. Герцогиня Порник-Люрвуа, одаренная всеми добродетелями, наделена зверским вкусом, благодаря которому ей удалось насколько возможно испортить это прекрасное здание. Страннее всего, что, совершая это преступление, она считала, что исполняет семейный долг. Действительно, не довольствуясь тем, что она герцогиня Порник, она еще более гордится, если только это возможно, тем, что она урожденная ле Ребюфар де ла Верлад, дочь графа ле Ребюфара, министра внутренних дел при французском короле Луи-Филиппе. Подчиняясь этому чувству, она загородила особняк на улице Бон ужасною мебелью, полученной в наследство от этого старого мошенника ле Ребюфара. Всех ужасов я не буду описывать. Они позорят комнаты, в которых расставлены в невероятном количестве, так же как портреты во весь рост этой знаменитой и гадкой личности. Его можно видеть во всех костюмах его чинов, с тем же сухим и глупым выражением на худом и угрюмом лице. Что касается изображений Порник-Люрвуа, они, очевидно, не в большом почете. Я могла это заметить, проходя уже по двору особняка. Дверь в сарай была приоткрыта, и кучер с ухватками ризничего чистил вроде как святой водой облупившийся лак какого-то древнего экипажа. Мимоходом я заглянула в этот сарай. Каково же было мое удивление, когда я увидела в глубине, на стене, висящий без рамы, безо всего, квадратный великолепный конный портрет маршала Люрвуа, победителя принца Евгения и Мальборо. Старый маршал, в парике, кирасе, плаще, с голубою лентой и в больших, воронкой, ботфортах, руководил мановением жезла с лилиями битвой, символом которой являлась граната, разрывающаяся между ног у его лошади. У него было совсем другое лицо, у Люрвуа из сарая, чем у Ребюфара из гостиной.

Самое комичное, что герцогиня немногим лучше обращается со своим мужем, чем с его военными предками. Бедному генералу де Люрвуа нелегко жилось с супругой, так что он счел за лучшее потихоньку выжить из ума. Началось это, еще когда он был деятелем, если можно так выразиться, и отец мой искусно облегчал ему его занятия. Тем не менее он принужден был выйти в отставку. Последний раз, когда я его видела, он был в жалком состоянии. Мать моя в то время была уже больна. Она взяла меня с собою к герцогине, которая, увидя, что мне скучно, послала меня поесть в столовую.