Сегодня я уже не помню этих снов. Вряд ли даже тогда я смог бы пересказать их в подробностях, во всяком случае сюжеты и образы ускользали, как только я просыпался. Зато я прекрасно помню свои ощущения: холодный пот, тошнота, головокружение, чувство вины и страх.

В начале 1998 года я рассчитался с долгами, но это не доставило мне особенной радости. Я снова ощущаю внутреннюю пустоту. Кому нужна эта правильная, безрадостная жизнь, если я все равно несчастен? Я задумываюсь о том, чтобы бросить работу, заняться романом или отправиться в путешествие. Снова начинаю пить. В первый и последний раз в жизни вызываю проститутку по телефону. Сны просачиваются сквозь ткань дневной жизни. Я чувствую, что снова сползаю вниз по скользкому склону. Этот склон не выходит у меня из головы. Я понимаю, что рано или поздно страсть к саморазрушению снова захватит меня: от скуки, развращенности, ненависти к себе или вовсе без причины.

Двадцать пятого мая 1998 года компания, владеющая журналом, объявляет о сокращении штатов. По решению руководства я становлюсь одной из «неизбежных жертв». Сэм Кейн, сообщивший мне новость, пытается подсластить пилюлю. Увольнение — лишь следствие серьезных финансовых трудностей и не имеет отношения к моим заслугам. Что я чувствую, слушая его монолог? Смущение, неудобство? Наверное. За Сэма, который вынужден произносить эти пустые слова, и за себя, ставшего объектом чужой жалости.

Подробностей того вечера я не помню. В Сохо я забредаю в бар и хорошенько надираюсь. Как ни странно, в голове все время крутится фраза из «Коммунистического манифеста» (я прочел его лет девять назад, лежа в постели, на едином дыхании, словно какой-нибудь триллер). «Все застывшее, покрывшееся ржавчиной, разрушится…» Фраза эта звучит печальным эхом в ночи, когда я возвращаюсь в офис, — тело еле держится на ногах, но мозг ясен и трезв. Я сообщаю администратору в холле, что пришел за своими вещами. Он удивленно смотрит на меня и просит подождать минуту, но в это мгновение открывается дверь лифта. Я слышу его крики за спиной, но уверенно нажимаю на кнопку верхнего этажа. Затем воспоминания становятся обрывочными и смутными: поваленные столы, кресло, угодившее прямо в окно; залитый огнями Лондон подо мной; шестью этажами ниже заманчиво извивающиеся улицы; испуганные и строгие голоса, чьи-то руки, вцепившиеся в меня железными тисками; мигающий датчик на потолке. И наконец — милосердное забвение.

Два месяца я живу в родительском доме. Теперь я и вправду ощущаю себя инвалидом. Обостряется аллергия. Один из врачей выписывает мне круглые небесно-голубые пилюли, которые я до сих пор принимаю. Целый день я не вылезаю из постели, читаю, смотрю телевизор, иногда греюсь на скамейке в саду. Тихое, довольно нудное существование. И поскольку мне совершенно нечем занять мозги, я становлюсь фанатичным болельщиком.

Футбол я люблю с детства, но никогда не был фанатом. Теперь предстоящий Кубок мира становится главным событием в моей жизни. Я часами размышляю над составом национальной сборной, выискивая оптимальный вариант; вырезаю таблицы из газет и пытаюсь предугадать результаты групповых матчей, игроков, которые забьют мяч, и даже на какой минуте это случится. Я провожу столько времени, грезя о предстоящем футбольном празднике, что сегодня при мысли о нем на ум приходит не то, что случилось на самом деле, а то, что я успел нафантазировать до открытия чемпионата.

Сам чемпионат становится разочарованием. Тем не менее, когда Англия разбивает Колумбию со счетом 2:0, я воодушевляюсь и больше всего на свете мечтаю о том, чтобы «наши» стали чемпионами. Сегодня, когда я пытаюсь понять, почему так страстно желал этого (и страсть эту со мной разделяли тысячи людей), то не нахожу внятных объяснений.