Почему это происходит со мной именно здесь? Почему моя тоска по сестре стала такой невыносимой под чужим небом, на чужой земле? Как она посмела умереть раньше меня? Что это, если не предательство, не проявление явной нелюбви ко мне?

Я сидела на зеленой траве под голубым небом, и сердце мое разрывалось от боли.

На следующий день мужчины отправились нырять, а мы с Сасэко сели смотреть последний фильм Мэрилин Монро. Это была неоконченная комедия, похожая не столько на фильм, сколько на набор всяких гэгов и приколов.

Актриса была неотразима, нежна и прекрасна. Всякий раз, когда с экрана раздавался ее звонкий смех, мне становилось не по себе от мысли, что все происходит буквально за несколько недель или даже дней до ее смерти. В этом было что-то противоестественное.

Вот героиня обнимает своих мокрых детей, только что вылезших из бассейна. Прижимает их к груди, не боясь замочить одежду. Вот она рассеянно улыбается, глядя на бездарного пса, которому не удаются элементарные трюки. Вот она купается обнаженная. И все это проделывается так естественно, с таким светлым выражением на лице, что невозможно поверить, что эта женщина – реальный человек, актриса – уже насквозь отравлена алкоголем и наркотиками.

На протяжении всего фильма она дарит зрителям свет. Загадочное мерцающее свечение, которое, кажется, вот-вот исчезнет, но, тем не менее, так и не исчезает. Всегда слишком красивая, всегда слишком в фокусе, неимоверно популярная – всю свою короткую жизнь она продолжала излучать этот неяркий свет.

Что-то в этом фильме меня зацепило. Досмотрев его, я довольно долго валялась на полу, пытаясь думать о том и о сем, но ничего так и не придумав.

И только поздно вечером, перед самым сном, я вдруг поняла, в чем дело. Маю! Тоже самое приключилось и с ней. Последние годы своей жизни она была как Мэрилин Монро – каждую секунду она выглядела так, будто вот-вот растворится в небе, в воздухе, в догорающем закате. В ней уже не оставалось ни воли к жизни, ни жизненной энергии, но тем не менее она продолжала светить таким же загадочным светом. Вот всем и казалось, что она живет в согласии с миром, и за одно это Маю достойна уважения…

Вот что не давало мне покоя все то время, пока мы с Сасэко смотрели фильм.

Может, это оттого, что они принимали одинаковые таблетки? Или оттого, что смерть была уже совсем близко?

А может быть, и то и другое сразу?…

Неужели теперь ее нигде нет, моей Маю?

Синее небо, глубокие тени, пугающая восхитительность жизни… Неужели все это теперь недоступно ей?…

– Наконец – то! – Ёшио егозил, как щенок. Похоже, он был страшно рад нашему возвращению. Выбрав момент, брат шепнул мне на ухо:

– Ну что, вы поговорили, о чем хотели?

– Не совсем. То есть поговорить-то мы поговорили, но разговор получился в основном о сложностях жизни путешественника, – улыбнулась я.

– А я-то думал, у вас свидание… – протянул он.

– Ну ты даешь! Ты приревновал меня, что ли? Или ты действительно за нас с Рюичиро волнуешься? – я засмеялась.

– Я действительно волнуюсь, – серьезно сказал брат.

Мы сидели в сэндвич-баре, за столиком с самого края. До моего прихода брат купался в океане и только что вылез из воды – с его волос падали одна за другой крупные капли. Из дома вышла Сасэко с большой тарелкой, на которой лежали дольки арбуза. Она направилась к нам, осторожно держа свою ношу. От этой улыбки арбуз казался еще более аппетитным. Я смотрела на нее и думала, ну почему она все время улыбается? Чтобы сделать жизнь слаще? Чтобы жить, как в фильмах про южные страны? «Я люблю ее, – подумала я.