Для меня это вообще были сплошные дебри. Кажется, мы доказали неправоту лоритов: один инак, чуть старше меня, получил уравнения, которые, насколько мы знали, никто раньше не выводил — по крайней мере на Арбе.
— Невольно задумываешься про Гилеин теорический мир, — сказал Арсибальт как-то летним вечером, примерно через восемь недель после большого воко. Он притворялся, что занимается пчёлами, а я — что выпалываю сорняки. К тому времени сарфянская конница уже вторглась далеко на Франийскую равнину и вгоняла клин между четвёртым и тридцать третьим легионами Оксаса. Поэтому неудивительно, что мы с Арсибальтом наткнулись друг на друга. На нашей широте дни в это время года длинные, так что до темноты ещё оставалось время, хотя ужин закончился давным-давно.
— О чём ты? — спросил я.
— Ты вместе с другими эдхарианцами пытаешься выстроить теорику инопланетного корабля, — сказал он. — Теорику, которую пришельцы освоили давным-давно, раз они построили корабль и прилетели на нём со звёзд. Мой вопрос: одна ли это теорика?
— В смысле, инопланетная и наша?
— Да. Я вижу мел на твоей стле, фраа Эразмас, от уравнений, которые ты писал после ужина. Писал ли двухголовый восьмирукий инопланетянин то же уравнение на своём эквиваленте грифельной доски на другой планете тысячу лет назад?
— Я уверен, что у инопланетян другая форма записи... — начал я.
— Ясное дело!
— Ты говоришь, как Ала.
— Может быть, они обозначают умножение квадратиком, а деление — кружочком, или как-то ешё, — продолжал Арсибальт, с досадой закатывая глаза, потом нетерпеливо взмахнул рукой, призывая меня думать быстрее.
— А может, они не пишут уравнений, — сказал я. — Может, они доказывают теоремы музыкой.
Предположение было не такое уж дикое, ведь и мы в своих песнопениях делали что-то подобное; целые ордена инаков именно так и занимаются теорикой.
— Вот теперь мы уже к чему-то подбираемся! — Арсибальта так взволновали мои слова, что я о них пожалел. — Положим, теорический метод пришельцев и впрямь, как ты говоришь, основан на музыке. И, может быть, доказательство заключается в том, что получился гармонический аккорд или приятная для слуха мелодия.
— Слушай, Арсибальт, тебя куда-то несёт...
— Будь снисходителен к другу и фраа. Думаешь ли ты, что каждому уравнению, которое ты и другие эдхарианцы вывели на доске, у инопланетян в их системе имеется соответствие? Утверждающее то же самое — ту же истину?
— Если бы мы так не думали, то не могли бы заниматься теорикой. Но послушай, Арсибальт, мы говорим о давно известном. Кноус это увидел. Гилея поняла. Протес формализовал. Пафлагон об этом думал — потому его и призвали. Чего сейчас обсуждать? Я устал. Ещё чуть-чуть стемнеет, и я пойду спать.
— Как мы будем общаться с инопланетянами?
— Не знаю. Предполагалось, что они учат наш язык, — напомнил я.
— А если они не могут говорить?
— Минуту назад они у тебя пели!
— Не занудствуй, фраа Эразмас. Ты понимаешь, о чём я говорю.
— Может, и понимаю. Но уже поздно. Я до трёх часов ночи говорил о плазме. И вообще, кажется, уже достаточно стемнело. Я иду спать.
— Выслушай меня. Я хочу сказать, что мы можем общаться с ними через протесовы формы. Через теорические истины. То есть в Гилеином теорическом мире.
— Как я понимаю, тебе нужен предлог, чтобы забаррикадироваться во владении Шуфа за стопкой старых книг и уйти в это дело с головой. Чего тебе от меня надо? Разрешения? Благословения?
Он пожал плечами.
— Ты у нас местный эксперт по инопланетному кораблю.
— Ладно. Отлично. Валяй. Я тебя поддержу. Скажу всем, что ты не псих...
— Спасибо!
— . |