На второй день около полудня на дорогу, превращённую во временный аэродром, опустился большой воздухолёт с фиксированными крыльями. Через некоторое время караван мобов доставил на пляж гражданских, из которых часть была в стлах и хордах. Назвали моё имя. Я подошёл к воротам лагеря и через широкую противоинфекционную полосу земли побеседовал с делегацией Тредегара. В ней было человек двадцать пять. Пока они не заговорили со мной на чистейшем орте, я не во всех признал инаков, так их стлы и хорды отличались от наших, эдхарских. Это были представители самых разных концентов. Я узнал только одну сууру — долистку, пришедшую мне на выручку в Махще. Я поймал её взгляд и легонько поклонился, она ответила тем же.

Пе-эр группы сказал что-то очень уважительное и складное про Ороло, потом сообщил, что я буду помогать им готовить «данные» к отправке на конвокс, а завтра полечу с ними в Тредегар. Под «данными» подразумевались ящик с образцами крови и тело геометрисы — их военные конфисковали и хранили на льду в отдельной палатке.

Тем временем Самманн разговаривал со своими собратьями — небольшим отрядом ита, прибывшим в отдельной машине.

После этого я всё время работал, что, наверное, было к лучшему, поскольку не оставляло времени для раздумий. Ороло отдал жизнь за теорические знания, заключённые в мёртвой геометрисе, и, готовя тело к отправке, я мог выказать ему то уважение, какое выказал бы к Ороло, сумей мы похоронить его как следует. Две жизни — одна арбская, другая инопланетная — были принесены в жертву, чтобы мы получили эти знания.

В свободное время я говорил с Корд. Сперва я рассказывал о своих чувствах, а она слушала. Когда, наконец, Корд поделилась со мной своим взглядом на события, я понял, что она толкует их с келкской точки зрения. По всему выходило, что у магистра Сарка стало на одну последовательницу больше. Его слова в Махще не произвели на Корд сильного впечатления, но то, что случилось в Орифене, каким-то образом изменило её взгляд. Я не чувствовал, что должен разубеждать сестру. Я понимал, что это снова история со сломанной плиткой. Кому нужно более правильное объяснение, если постичь его может лишь инак, посвятивший теорике всю жизнь? Для Корд при её независимом характере жить с такими идеями было всё равно что готовить на плитке, которую она не может разобрать и починить.

Выжатый как лимон, но немного окрепший духом, я бродил по своему новому дому.

Полкухни занимали нераспечатанные блоки бутылей с питьевой водой. В шкафчиках лежали вперемежку экстрамуросские продукты и плоды тредегарских арборетариев. На столе обнаружилась стопка книг: несколько очень древних фантастических романов (оригиналы, машинно отпечатанные на дешёвой бумаге, давно рассыпались в прах; эти были переписаны от руки на настоящих листьях) и жалкие крохи метатеорики, философии, квантовой механики и неврологии: бессмертные творения Протеса рядом с трудами инаков из концентов, про которые я даже не слышал. Складывалось впечатление, что какому-то фиду поручили снабдить меня чтением, и тот пробежал по библиотеке с завязанными глазами, хватая что под руку попадётся.

На кровати лежали стла, хорда и сфера, сложенные и перевязанные по канону. Я распутал узлы, расправил складки, сбросил остатки экбского облачения и оделся. И разом всё с той минуты, когда я вышел из дневных ворот, превратилось в сон — далёкий, как время до моего поступления в Эдхар.

В кухне я затолкал всю мирскую еду подальше в шкафчики, а матическую оставил на виду, чтобы она пахла и радовала глаз. У меня было всё нужное для приготовления хлеба, и я, не задумываясь, поставил тесто. Запах опары прогнал вонь полипласта, средства для чистки ковров и оргалита.

Пока тесто подходило, я попытался читать метатеорическую книжку и уже задрёмывал (текст оказался страшно мудрёным, а мои внутренние часы не торопились подстраиваться под солнечный ритм), когда кто-то попытался до смерти перепугать меня стуком в стену вагончика.