— Это вы, гражданин, о какой моей «жертве» роман рассказываете?

— О первой, о первой, Авдеев, и нечего зубы скалить. Неопровержимые улики буквально припирают вас к стенке. К слову, о стенке. Избави Бог, я не собираюсь каламбурить на тему высшей меры наказания. Хотя думать о такой возможности нам с вами надо.

— Вам надо, вы и думайте...

— Я о другой стенке, — словно не слыша злой иронии человека, в виновности которого он уже не сомневался, продолжал гнуть свою линию Деркач. — Я про ту стену, которая — глухой кирпичный забор. Так вот. Я, конечно, реконструирую события по вещдокам и данным экспертиз, тут, если какие неточности будут, вы уж поправьте меня. Стоя возле кирпичного забора, вы настойчиво продолжали принуждать молодую женщину к половой связи. Но та не соглашалась.

— Ну и дура, надо было соглашаться.

— А, значит, вы признаете, что ее отказ вызвал у вас ярость?

— Ничего я не признаю. Это так, народная мудрость. Если (>абу мужик зажал в темном месте и нет сил вырваться, надо лечь и получать удовольствие. А будешь дергаться, обоим хуже.

— Очень интересная мысль, гражданин Авдеев. И она крайне любопытно характеризует вас, должен заметить.

— А чего тут интересного? Мысль... Я не Михалков какой, чтоб мысли формулировать. Кого хотите спросите у нас на заводе, все так же ответят. Не надо большим ученым быть.

— Значит, вас разозлило бы, если женщина, которую вы склоняли к сожительству, стала вам в этом отказывать?

— А вас бы не разозлило, гражданин следователь? Если, извиняюсь... Если, конечно, у вас в брюках, кроме ствола и авторучки, еще что твердое есть? А? То-то же, по лицу вижу, и вас бы это разозлило.

— Но женщину, между прочим, насиловал не я?

— Так и не я.

— А кто же?

— А вам виднее, вы — следователь. Вам и след искать.

— Вот я и ищу.

— И ищите.

— И нашел. Потому что не я, а именно вы, обозлившись на отказ, обхватили женщину левой рукой, это все нам экспертиза доказала, правой нанесли ей удар вот этим ножом в левый бок.

При этих словах Деркач так яростно замахнулся финским ножом, подаренным двоюродным братом Авдееву, что тот даже отшатнулся. Деркач опомнился, взял себя в руки, небрежно сунул «дембельный» нож в ножны и, продолжая жестикулировать и показывать, как все это происходило в ту страшную ночь, направив указательный палец правой руки в лоб Авдеева, трагическим голосом провинциального актера закончил описание мизансцены:

— Тяжело вами раненная женщина упала между кустом акации и забором. Вот тогда и попал упавший от возни листок акации вам в карман плаща-болоньи. Так?

Авдеев недоуменно пожал плечами.

— Так. Но вы, Авдеев, при этом не оставили намерения совершить с жертвой половой акт. Вы разрезали ножом на ней одежду и обнажили нижнюю часть тела.

Авдеев нервно поежился. Этот жест не ушел от внимания Деркача, и он с еще большим энтузиазмом продолжил:

— Несмотря на слабую эрекцию, вы совершили половой акт.

Но, испытывая недовольство собой и партнершей, разозлились и стали наносить жертве удары ножом в разные части тела.

Авдеев внимательно слушал следователя, пристально следя за его несколько экзальтированной жестикуляцией. Деркач отметил с торжеством, что на смену браваде, нагловатой уверенности в том, что ничего следователь не докажет, в глазах Авдеева стали появляться страх, недоумение и какая-то работа мысли, которая позволяла надеяться: еще несколько аргументов, еще немного поднажать, и расколется Авдеев, даст признательные показания. Уже более спокойно, выдержав драматическую паузу, он продолжил:

— Немного придя в себя, вы заметили на пальцах женщины два старинных перстня.