|
— Она упоминала вас в своих показаниях, — декан ограничился лаконичной фразой. Матео Колон молчал. — Что касается меня, — продолжил декан, —я сегодня же отдал бы вас в руки Инквизиции. —Его собеседник заметно побледнел. — Однако судьба на вашей стороне. Тут он рассказал, что некий аббат, состоящий в родстве с Медичи, велел призвать анатома во Флоренцию. Одна синьора из Кастилии — вдова благородного флорентийского синьора, маркиза де Малагамба — тяжко страдает, и пресветлый герцог, весьма дружный с Медичи, нуждаясь в услугах анатома, хочет заключить с ним контракт. Он платит тысячу флоринов вперед и еще пятьсот, если понадобится привлечь какого-нибудь ученика или помощника. Декан считал, что это предложение достойно того, чтобы предать забвению дело Беатрис и свидетельства Лаверды и Каландры в обмен на гонорар, предложенный преподавателю вверенного ему Университета. — Поезжайте во Флоренцию завтра же, —закончил Алессандро де Леньяно и, прежде чем проститься с Матео Колоном, добавил: —Что касается ученика, то с вами поедет Бертино. Это решено. Протестовать не имело смысла. Матео Колон только кивнул в ответ — ведь декан не оставил ему никакой возможности торговаться. Полное имя Бертино было Альберто, и он носил ту же фамилию, что и декан. Никто не мог точно сказать, в каком родстве они состоят. Но Бертино был глазами и ушами Алессандро де Леньяно, и теперь этот парень, превосходящий глупостью даже своего покровителя, должен был сделаться тенью анатома во Флоренции. Инес была старшей дочерью знатного семейства, отцом ее являлся Дон Родриго Торремолинос, граф де Уркихо и синьор Наварры, матерью — Исабель де Альба, герцогиня де Куэрнавака и графиня де Уркихо. К великому сожалению отца, у них не было детей мужского пола. Таким образом, по праву первородства, эта крошка, Ее Светлость, получала в свое полное распоряжение potestas* и divitia. Так же обстояли дела с родовым поместьем и титулом, однако, все это, казалось, не пригодится семимесячной болезненной девочке, бледной и хрупкой. Словно ее маленькое тельце было слишком недозрелым, чтобы удерживать душу; казалось, жизнь не просто вот-вот покинет малютку, а что она и не приходила к ней вовсе. Колыбелька с высоким изголовьем, сделанная для нее лучшим столяром Кастилии, была так велика, что крошку Инес трудно было разглядеть в складках шелка. Она почти не подавала признаков жизни, каждый ее жуткий хрип казался последним. Столяр, едва закончив колыбель, принялся сооружать крохотный гробик. Шли дни, девочка все больше теряла в весе, если можно так сказать о почти невесомом существе. Кормилица, видя, что малышка не в силах даже сосать грудь, считала случай совершенно безнадежным — казалось, девочка получит последнее причастие раньше первого. Но Инес выжила. Как — одному Богу ведомо. Мало-помалу — так неизвестно откуда взявшиеся нежные почки покрывают сухие ветки, —в лице девочки заиграли живые краски. По мере того как малышка росла, родовые поместья приходили в упадок. Оливковые рощи и виноградники, которые в былые времена были самыми лучшими, самыми плодоносными на всем полуострове, о чем свидетельствовал фамильный герб, были поражены внезапной болезнью, методично губившей все ростки, проявлявшие стремление зеленеть. Дон Родриго разорился, у него не осталось ничего, кроме многочисленных титулов. В отчаянии он проклинал чрево своей супруги — бесплодное поле, не дающее ничего, кроме сорной травы, — не способное принести сына, продолжателя рода, который, по крайней мере, мог бы принести в дом приданое жены. Было ясно, что герцогиня способна производить на свет только никому не нужных девочек. Потеряв надежду, дон Родриго предпринял поездку во Флоренцию, дабы попросить помощи у своего кузена, маркиза де Малагамба, с которым, кроме родства, его с давних лет объединяло общее занятие —выращивание олив. |
