Он сел и написал длинную фразу. Она все поняла и, не спрашивая его: так ли? взяла ножик и тотчас же ответила.

Он долго не мог понять того, что она записала, и часто взглядывал в ее глаза. На него нашло затмение от счастья. Он никак не мог подставить те слова, какие она разумела; но в прелестных сияющих счастьем глазах ее он понял все, что ему нужно было знать. И он написал три буквы. Но он еще не кончил писать, а она уже читала за его рукой и сама докончила и записала ответ: Да.

Левин встал и проводил Кити до дверей, пробудившиеся ото сна роботы ехали за ними следом, взявшись за руки.

В разговоре их все было сказано; было сказано, что она любит его и что скажет отцу и матери, что завтра он приедет утром.

Глава 8

На улицах еще было пусто, когда Левин пошел к дому Щербацких. Парадные двери были заперты, и все спало. Он пошел назад, вошел опять в номер и потребовал кофе у II/Самовара/1(8). Левин попробовал отпить кофе и положить калач в рот, но рот его решительно не знал, что делать с калачом. Левин выплюнул калач, надел пальто и пошел опять ходить. Был десятый час, когда он во второй раз пришел к крыльцу Щербацких. В доме только что встали, и II/Повар/89 поехал за провизией. Надо было прожить еще по крайней мере два часа.

Всю эту ночь и утро Левин жил совершенно бессознательно и чувствовал себя совершенно изъятым из условий материальной жизни. Он не ел целый день, не спал две ночи, провел несколько часов раздетый на морозе и чувствовал себя не только свежим и здоровым как никогда, но он чувствовал себя совершенно независимым от тела: он двигался без усилия мышц и чувствовал, что все может сделать. Он был уверен, что полетел бы вверх или сдвинул бы угол дома, если б это понадобилось. Он проходил остальное время по улицам, беспрестанно посматривая на своего наручного I/Стража Времени/8 и оглядываясь по сторонам.

И что он видел тогда, того после уже он никогда не видал. В особенности дети, шедшие в школу, голуби сизые, слетевшие с крыши на тротуар, и сайки, посыпанные мукой, которые выставила невидимая рука, тронули его. Эти сайки, голуби и два мальчика были неземные существа. Все это случилось в одно время: мальчик подбежал к голубю и, улыбаясь, взглянул на Левина; голубь затрещал крыльями и отпорхнул, блестя на солнце между дрожащими в воздухе пылинками снега, а из окошка пахнуло духом печеного хлеба и выставились сайки. Все это вместе было так необычайно хорошо, что Левин засмеялся и заплакал от радости. Сделав большой круг по Газетному переулку и Кисловке, он вернулся опять в гостиницу и, положив пред собой I/Стража Времени/8, сел, ожидая двенадцати. В соседнем номере говорили что-то о новом подразделении министерской полиции и постановке на учет — точно ли они произнесли слово «учет»? — роботов III класса, что-то из разряда развивающего проекта… впрочем, все это было неважно. Для Левина. Он не мог поверить, что соседи его не понимали, что уже стрелка подходит к двенадцати.

Наконец пробило полдень. Левин спустился к подъезду, сел в сани и велел ехать к Щербацким. II/Извозчик/132 знал дом Щербацких и, особенно почтительно к седоку, округлив цепкие манипуляторы с вожжами и сказав «прру», осадил у подъезда. Левин прекрасно знал, что в доме Щербацких роботы II класса не были запрограммированы на эмоции, но ему показалось, что II/Швейцар/42, наверное, все знал — было что-то радостное в красном сиянии его лицевой панели, что-то очень веселое в том тоне, каким он произнес:

— Входите, входите, Константин Дмитрич!

Только он вошел, быстрые-быстрые легкие шаги зазвучали по паркету, и его счастье, его жизнь, он сам — лучшее его самого себя, то, чего он искал и желал так долго, быстро-быстро близилось к нему. Она не шла, но какой-то невидимою силой неслась к нему. За ней спешила Татьяна — из ее Нижнего Отсека слышался отрывок из Шопена, но Левин не слышал эти нежные переливы и видел только ее ясные, правдивые глаза, испуганные той же радостью любви, которая наполняла и его сердце.