В обычный час он встал и сделал свой ночной туалет. Анны Аркадьевны еще не было. С книгой под мышкой он пришел наверх, но в нынешний вечер, вместо обычных мыслей и соображений о служебных делах, мысли его были наполнены женою и чем-то неприятным, случившимся с нею. Он, противно своей привычке, не лег в постель, а, заложив за спину сцепившиеся руки, принялся ходить взад и вперед по комнатам. Он не мог лечь, чувствуя, что ему прежде необходимо обдумать вновь возникшее обстоятельство.

Когда Алексей Александрович решил сам с собой, что нужно переговорить с женою, ему казалось это очень легко и просто; но теперь, когда он стал обдумывать это вновь возникшее обстоятельство, оно показалось ему очень сложным и затруднительным.

«Конечно же, я не ревнив», — подумал он.

ДА?

Это было Лицо; его голос так отчетливо и ясно прозвучал в голове Алексея Александровича, как словно он разговаривал с другим человеком, но никто кроме него, не мог слышать этого голоса.

— Нет, не ревнив. Ревность, по моему убеждению, оскорбляет жену, и к жене должно иметь доверие.

И У ВАС НЕТ ПОВОДА НЕ ДОВЕРЯТЬ ЕЙ.

Тон Лица был подчеркнуто нейтральным, не выражавшим ровным счетом никакого мнения.

— Да, так и есть, — вслух ответил Алексей Александрович. — Теперь же, хотя убеждение мое о том, что ревность есть постыдное чувство и что нужно иметь доверие, и не было разрушено, я чувствую, что стою лицом к лицу пред…

КАК БУДТО БЫ.

— Да, верно подмечено, стою как будто бы лицом к лицу с чем-то нелогичным и бестолковым и не знаю, что надо делать.

НА САМОМ ДЕЛЕ, ВЫ СТОИТЕ ЛИЦОМ К ЛИЦУ ПРЕД ЖИЗНЬЮ, ПРЕД ВОЗМОЖНОСТЬЮ ЛЮБВИ ВАШЕЙ ЖЕНЫ К КОМУ-НИБУДЬ, КРОМЕ ВАС, И ЭТО КАЖЕТСЯ ВАМ ОЧЕНЬ БЕСТОЛКОВЫМ И НЕПОНЯТНЫМ.

Алексей Александрович молча принялся обдумывать это высказывание, Лицо также не издавало ни звука. Всю жизнь свою Алексей Александрович прожил и проработал в сферах служебных, имеющих дело с отражениями жизни. И каждый раз, когда он сталкивался с самою жизнью, он отстранялся от нее. Теперь он испытывал чувство, подобное тому, какое испытал бы человек, спокойно прошедший над пропастью по мосту и вдруг увидавший, что этот мост разобран и что там пучина. Пучина эта была — сама жизнь, мост — та искусственная жизнь, которую прожил Алексей Александрович. Он всегда был сосредоточен на работе, на разработках в области высоких технологий и оружия, транспорта и физиолографии — на всех тех новшествах, которые имели столь важное значение для постоянного развития его любимой страны, для защиты ее от врагов. Ему в первый раз пришли вопросы о возможности для его жены полюбить кого-нибудь, и он ужаснулся пред этим.

Он, не раздеваясь, ходил своим ровным шагом взад и вперед по звучному паркету освещенной одною лампой столовой, по ковру темной гостиной, в которой свет отражался только на большом, недавно сделанном портрете его, висевшем над диваном, и чрез ее кабинет, где горели две свечи I класса, освещая портреты ее родных и приятельниц и красивые, давно близко знакомые ему безделушки ее письменного стола. Чрез ее комнату он доходил до двери спальни и опять поворачивался.

На каждом протяжении своей прогулки, и большею частью на паркете светлой столовой, он останавливался и объявлял Лицу:

— Да, это необходимо решить и прекратить, высказать свой взгляд на это и свое решение.

НО ВЫСКАЗАТЬ ЧТО ЖЕ? КАКОЕ РЕШЕНИЕ? — наивно спрашивало Лицо, и Алексей Александрович не был готов ответить на это.

— Да наконец, — добавил он, — что же случилось? Ничего.

НИЧЕГО?

Поколебавшись, он сказал:

— Она долго говорила с ним. Ну что же? Мало ли женщина в свете с кем может говорить? И потом, ревновать — значит унижать и себя и ее.

Отчего-то Алексею Александровичу вспомнился эпизод с мелким чиновником из его Департамента по фамилии Саркович; тот грубо заигрывал с Анной Аркадьевной дерзкие авансы.