– Так точно, – сказал Эрнст.

Такими вот банальными словами они обменялись при первой встрече. Такое вот соотношение сил установилось между ними. И оно навсегда таким останется.

– Я хотел бы по возможности скорее познакомиться со всеми летчиками эскадрильи.

– Конечно, герр капитан. Нас пятеро.

– Сколько?

– Пятеро, герр капитан.

– Понятно. – На руке Толстяка было кольцо. Широкое золотое кольцо. Он постоянно крутил его на пальце.

– Что ж, надеюсь, вскоре нам пришлют пополнение. Пять человек маловато для эскадрильи.

По жестяной крыше ангара и раскисшей земле снаружи стучал дождь. Эрнст прислушался к шуму дождя.

Толстяк вышел из-за стола.

– Тот рисунок на стене. Кто нарисовал?

– Я, герр капитан. Я иногда рисую в свободное время.

– Правда? Весьма неплохо. Уверенные линии. Я разбираюсь в такого рода вещах. Кто там изображен, кстати?

После короткой паузы Эрнст сказал:

– Барон Манфред фон Рихтгофен, герр капитан.

– А…

Спустя несколько секунд Толстяк подошел к стене, откнопил рисунок и вручил Эрнсту.

– И тем не менее полагаю, ему здесь не место, – сказал он. – Он смотрится странно, вам не кажется? Теперь эскадрильей командую я.

Эрнст засунул рисунок в планшет и откозырял.

Вдали от пожаров Берлина ночь опустилась на землю подобием черного покрывала. Мы летим в его складках. Мы держимся самого края полей и прячемся за живыми изгородями. Я едва не задеваю колесами верхушки кустов. Хвала Господу за этот легкий самолетик, которому все нипочем.

Секунду назад я спугнула кроликов. Они метнулись прочь по волнующемуся лугу, словно рыбы, встревоженные брошенным в воду камнем.

Луна светит достаточно ярко, чтобы видеть все это. В лунном свете трава кажется темно-зеленой, кролики серовато-коричневыми. Лес тянется вдоль горного хребта густо-черной полосой. Канал похож на серебряный клинок.

Скалистая луна. Подобная детскому лику. Безмятежная, таинственная, невыносимо прекрасная луна. Луна любовников.

Не надо. Подумай о чем-нибудь другом.

Луна бомбардировщиков.

Эрнст, как и все, носился среди обломков кораблекрушения по волнам послевоенной жизни. Он выжил. Орден «За боевые заслуги» превратился в странную вещь, обоюдоострую и ненадежную: в талисман и в предмет злобного презрения. Эрнст сторонился злопыхателей. В то же время он не особо жаловал и людей, почитающих талисманы, но они давали ему возможность зарабатывать на хлеб с маслом.

Он летал для толпы. Везде, где находил толпу и мог взять напрокат аэроплан. Аэропланов было мало. Потом вдруг они и вовсе исчезли. Победители запретили аэропланы.

Все пилоты в стране превратились в фанатиков. Аэропланы строились в спальнях и садовых сараях. Детали аэропланов провозились по дорогам под видом стеллажей или сельскохозяйственного инвентаря и собирались воедино в лесах при свете факелов. Разумеется, как только они поднимались в небо, их обнаруживали и конфисковывали.

Эрнст перестал летать, поскольку летать было не на чем, и занялся торговлей. Главная трудность здесь состояла в поиске покупателей. Деньги взбесились, и людям платили дважды в день, поскольку жалованье, выданное с утра, к вечеру совершенно обесценивалось.

Тогда Эрнсту было двадцать пять, а мне десять. Я понятия не имела, что мир рушится. Я жила в своем безопасном мире. Мой отец был сельским врачом.

Эрнст умудрялся кое-как сводить концы с концами, а когда деньги снова встали на ноги, встал на ноги и он. К тому же в стране опять появились аэропланы – маленькие, неспособные летать очень быстро, очень далеко или очень высоко, но все же аэропланы.