27.

Царь пообещал прекратить хулиганить по мелочам и отныне ждал её за углом дома. Макарова воровато выбегала из подъезда, с задумчивым видом подходила к газетному киоску, пробовала семечки у нечистой торговки. Потом с разбегу юркала в сверкающее авто.

Царь видел смущение, смаковал ситуацию: будто бы они занимаются чем-то непристойным. Пытался жить чужой, несуществующей жизнью: точно они давно и безнадёжно влюблены друг в друга. И связывают их долголетние, но по-прежнему темпераментные отношения.

– Фигу тебе, а не отношения, – ворчала про себя Макарова. – Ишь чего удумал…

Зима, зима, как много в этом звуке для сердца нашего слилось!

Запутавшийся в многомесячных наслоениях и осадках город из салона

Мерседеса казался совершенно иным – стерильным и безупречно чистым – как только что протёртое моющим средством оконное стекло. Тёмные, угловатые люди спешили по делам в разные стороны, Макарова смотрела на соотечественников с всевозрастающим сочувствием: ибо они навсегда лишены возможностей комфортной жизни.

Разумеется, она мало чем от них отличалась. Но Макарова хотя бы знала, как изнутри устроены достаток и видимый уют. Ничего особенного: богатые точно такие же человеки, что и мы. Просто у них денег больше.

Рано стемнело. Царь включил стереофонический джаз.

– Может быть, мы займёмся этим прямо здесь? – спросил он, играя желваками, напирая на приятную одному ему двусмысленность.

– Сеанс психоанализа требует сосредоточенности, – сухо ответила

Макарова, думая об арфистке Полежаевой.

28.

С ней она столкнулась в подъезде. Ещё ведь подумала, что встретить знакомое лицо – плохая примета: Царь начнёт приставать да нудничать, и точно: Полежаева.

Обычно самоуглублённая соседка (тонкие черты лица, озорная чёлка на глаза, изысканные запястья), едва буркнув под нос приветствие, пробегала мимо, а тут остановилась и начала рассказывать про сестру, живущую в Кубани.

Там ведь нынче наводнение случилось. Никто не ожидал такого поворота событий. Река, протекающая мимо Краснодара, впадающая в Каспийское море, промёрзла до основания, поэтому вода, поступающая из недавно построенного водохранилища, попёрла поверх льда, разлилась, затопила ни в чём не повинные районы.

Сестру арфистки Полежаевой, вместе с другими односельчанами, переселили в общежитие: в домах, ровно в человеческий рост, встала вода. Вещи, ещё недавно привычные и ручные, плавали в ней, разбухшие, точно утопленники – перекошенные страданием книги, растолстевшее постельное бельё, пластиковая мелочь.

– Вот уж точно, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. – Полежаева чуть не плакала. – Не понос, так золотуха: кто бы мог подумать, что их затопит… Это в Краснодарском-то крае, представляете?

Макарова представляла: действительно, ужас!

– Понимаете, это говорит о том, что стихийное бедствие может случиться с каждым. С каждым! – Арфистка задыхалась от переполнявших её чувств. – Казалось бы: ну что может произойти в самом стабильном месте страны. Ведь Кубань же, житница России… А оказалось, что от беды никто не застрахован. Никто!

– Ага, – посочувствовала Макарова. – Даже принцесса Диана.

Полежаева удивлённо вскинула длинные ресницы: причём тут леди Ди?

– Я уже давно это поняла: когда она в Париже под мостом разбилась… – сердобольно пояснила Макарова. – Главный урок этой трагедии в чём?!

– В чём? – заворожено переспросила Полежаева.

– Уж если такие люди в катастрофы попадают, то что нам-то, простым люд я м, от этой жизни ждать приходится?!

Глава третья.