Сунулась к телефону, решила позвонить, спросить Гелю-партизанку напрямую, в лоб, но вовремя спохватилась: поздно. Заполночь уже.

Неприлично.

Долго не могла прийти в чувство. Курила, успокаивая волнение и дурноту в груди, не включала свет. Если много думать об одном и том же, мысли долго потом, по инерции, не могут остановиться, попадают в узкую колею, тянут последние жилы.

Мария Игоревна почувствовала себя несчастной и одинокой: одна, в пустой и тёмной, прокуренной квартире… просто жуть.

Мария Игоревна поёжилась и попыталась выдавить из себя слезу.

Но в очках плакать нельзя, поэтому она сняла очки и только тогда разрыдалась.

10.

Шторы раскрываются и закрываются, как занавес в театре. Утро вечера мудренее.

Проснувшись, Мария Игоревна поняла: ещё во сне она решила "сбегать" в театр, даром что сегодня понедельник, выходной день.

Это она уже потом, в метро, сообразила, что театр пуст, как казарма во время манёвров, но возвращаться не стала. Просто так по городу пройтись тоже приятно…

Ан нет, в понедельник на работу не выходят лишь артисты, цеха в театре, как и положено рабочему люду, шуршат с девяти.

В круглом коридоре без окон (коридоры внутри складываются в лабиринт), возле именной гримёрки она увидела народную артистку

Лукину, которая "работала" с художником по костюмам – весёлой и разбитной Аделаидой.

Отказавшись играть в "Вишнёвом саде", Лукина уговорила Лёвочку вызвать из Москвы режиссёра Кацмана для постановки очередной мертворожденной нетленки. Разумеется, с блистательной Лукиной в главной роли.

У кого-то бисер мелкий, а у кому щи пустые. Ничтоже сумняшеся, выбрали "Без вины виноватые", начали застольные репетиции. Мария

Игоревна, реже которой, кажется, никто в театр не ходил, знала все подробности закулисной жизни от закадычной подруги Гелечки, которая хотя и жила со всеми в мире, но ролей получала всё меньше и меньше.

И в душевной простоте бесхитростного характера никого не щадила, ни правых, ни виноватых, ни подругу свою единственную.

Увидев Марию Игоревну, народная артистка Лукина встала в позицию

"Великая Ермолова на картине Валентина Серова" и резко повысила командный голос.

Нужно ли объяснять, что друг дружку они не терпели, хотя и пересекались на сцене в одной постановке. Правда, в ролях двух заклятых врагов. Так что в данном случае вполне можно сказать, что искусство и действительность сплелись в нерасторжимом единстве.

11.

Мария Игоревна гордо, точно на плаху, прошла мимо Лукиной и громко хлопнула дверью в гримёрку. Пусть, зазнайка деревенская, знает, что мне всё равно ничего не слышно.

Но народная артистка Лукина хлеб тоже ела не даром. Поставленными интонациями она стала объяснять Аделаиде, как, каким же образом следует украсить её первое платье, а как – второе, в третьем акте.

Мария Игоревна слышала, как Деля хихикает над дидактическими интонациями сельской учительницы, понимая, что Лукина воспринимает хихиканье художницы как одобрение её королевского величества.

Тогда как на самом деле…

Вокруг театра тоже должен быть театр, и многоопытная Аделаида играла роль не хуже заслуженных или даже народных. Взяла и угодила сразу всем, пустячок, а приятно: талант!

Мария Игоревна курила перед туалетным столиком, всматривалась в своё лицо земляного цвета (курить нужно поменьше, а вот гулять – да-да, побольше) и грустила. Выход блокировала Лукина с бальными нарядами, за немытым (до пола) окном плесневела и покрывалась корками зима.

Аделаида настаивала на том, что платья для Лукиной нужны с воротником-стоечкой.