Мария Игоревна говорила, что решила пойти на кладбище, найти родственников вновь преставившегося человека, попросить положить ему в гроб пару удобных тапочек – с меховой оборочкой по краям, – чтобы ноги в них никогда не мёрзли.

Макарова молча кивала, мол, правильно, конечно. Только хлопотно, конечно. Вдруг чужие люди не согласятся: чужие же люди… какой им резон…

– А их собственное горе? – наивно спрашивала актриса, имевшая огромный опыт жизни на сцене и практически никакого опыта существования в удручающей повседневности.

Макарова пожала плечами. Мария Игоревна расценила её жест как несогласие. Словно бы уговаривать следовало саму Макарову.

– А я могу и денег дать. У меня же есть немного… Самая малость… На чёрный день отложила… – И актриса зашуршала складками пальто, словно хотела предъявить равнодушному миру всю имеющуюся у неё наличность.

Макарова смотрела по сторонам. Она любила центр Чердачинска и всегда мечтала здесь жить. Очень удобно и почти чисто, всё рядом. Хотя шумно, пожалуй…

Домой пришла уставшая, не снимая обуви, прошла на кухню, вытащила заначенную сигарету, с наслаждением закурила, втянула дым всеми лёгкими.

Открыла форточку. Муж кротко посапывал, и висела над ними особенно густая, слежалая тишина.

Автоматически включила компьютер, села за стол, нащупывая пальцами ног любимые тапочки. Задумалась.

Только сейчас Макарова поняла, что её так сильно тревожило: очень уж соседка показалось на неё похожей. Единственное различие – разница в возрасте. Никто не гарантирует, что придёт время и Макарова будет жить точно так же: тихо, скучно, в борьбе с одиночеством, которое постоянно давит на грудь, словно радиация или невидимое атмосферное давление.

Вот и сейчас, совсем близко, за стеной, Мария Игоревна варит борщ, ждёт Макарову в гости, а из всех вещей – на кухне, в комнате, в коридоре – тихо сочится смерть. Из радиоточки, вместе с последними новостями, из складок шторы, из горшков с геранью… Из раковины в кухне и из незакрытой (рассохшейся) двери на балкон, из щелей в линолеуме и из платяного шкафа, где постельное бельё лежит как мумии в Киево-Печерской лавре, всегда готовое принять форму измученного жизнью тела.

24.

Компьютер загружал ленту новых сообщений как "домашнюю страницу".

 Egmgпродолжала бороться с буквами и присущей всем юзерам излишней литературщиной – публиковала в своём "Живом журнале" серии картинок (кресты, рыбы или мосты), беглым комментарием разбирала их значение, Макарова для разнообразия заходила к ней иногда;  fainaпыталась выйти из затяжной депрессии и примкнула к перуанским повстанцам (донесения она теперь писала из хижины в джунглях); красавица  yolka( users yolka) цитировала новую песенку Земфиры, а народ слал ей комменты ну просто десятками…

Макарова рассмеялась, прочитав в дневнике богатой сумасбродки

 furrr,что (отвлекшись от своего главного увлечения дорогими парфюмами, она учинила целое расследование) пользователь

 zalmoxisи похороненный им намедни юзер  tormoz  – одно и то же лицо. Ну, кто бы мог подумать!

Больше никого в этот час в "Живом журнале" не оказалось, и Макарова со вздохом выключила компьютер. И правильно сделала – увидела истошно мигающий в уголке огонёк автоответчика, ого-го, сколько сообщений накопилось.

Впрочем, все они оказались от секретарши Царя. Тревожным голосом та просила найти её по совершенно неотложному делу. Говорить, из-за чего сыр-бор, секретарша отказывалась, вот Макарова и приободрилась: вот ещё одно маленькое дельце нашлось. А там – и май подоспеет.

Зачем Макаровой нужен май, непонятно: на работу она не ходит, отпуска не ждёт.