Уже в первый день дежурства – на кособоком стульчике возле немытой витрины (вид на улицу, угрюмая коробка КБ напротив, проезжая часть, киоски) – она наметила все возможные комбинации цифр и начала наблюдение за потенциальными хозяевами ящиков. С перерывом на обед, разумеется. Время от времени выходя на крыльцо покурить, расправить косточки.

Хмурая работница (Нина-монашка – почему-то решила актриса) в окошечке долго не могла смириться с постоянным присутствием в помещении посетительницы. Несмотря на то, что Мария Игоревна вела себя смирно, читала бесплатные газеты, накиданные на прилавок, смотрела в окно (делала вид, что загорает, хотя хорошо знала, что стекло не пропускает ультрафиолетовые лучи), полировала ногти, работница чувствовала крайнее раздражение. Контора почты была маленькой, тесной, и сосуществование в нём двух тел не могло не замечаться.

Тем более что Мария Игоревна вела себя вызывающе высокомерно: держала осанку и даже не пыталась установить контакт: всё время сосредоточенно молчала, никак не объясняя своё затянувшееся присутствие.

4.

Но она демонстративно (так уж выходило: театр невозможно вытравить из поведения творческого работника) оживлялась, если на почту заходили люди. Буквально впивалась в них глазами, словно настраивалась на их волну, пыталась подслушать заветные мысли, вела заочный диалог.

Чаще всего это оказывались старички, терпеливо, день за днём, ожидавшие пенсии, студент, ждавший денежного перевода от родителей из Ханты-Мансийска. Все они целенаправленно шли к окошку, мимо, шкаф с абонентскими ящиками их не волновал совершенно.

Собственно за почтой заходили редко. И тогда сердце Марии Игоревны начинало ухать и сладко петь. В районе желудка образовывалась сладкая пустота, из которой в голову медленно поднимался пар ожидания.

Она старалась наблюдать за людьми исподтишка, никак не выказывая интереса, разыгрывала роль скучающей на пруду барышни, а сама хищно буравила спины посетителей. Но все они, как нарочно, не совпадали с заветными ящичками, забирая почту из самых что ни на есть "рядовых" ячеек.

И тогда истома ожидания обваливалась, как подтаявший снег, куда-то в ноги, нервное напряжение сменялось апатией, она выходила покурить, ставя ещё одну галочку в незримой ведомости разочарований.

5.

За несколько дней Мария Игоревна поняла, что основной

"пассажиропоток" идёт утром, когда люди перед работой забегают за свежими газетами и перед самым закрытием, когда возвращаются домой.

Высидеть здесь весь день она не смогла. Да этого, вероятно, и не нужно было. Поэтому она торопилась к открытию, занимала место на облезлом стульчике, потом шла по магазинам или прогуляться, возвращалась уже после обеда, когда начинало темнеть и сумерки делали помещение почты ещё меньше.

Сначала Мария Игоревна совершенно не представляла, кого ждёт, но постепенно, за дни ожидания, у неё в голове сформировался образ женщины, властной и деловой, стремительной в движениях, с длинными чёрными волосами до плеч, в эффектной шубе с широкими краями, высокой, ухоженной, статной. Только в такую красотку и мог влюбиться её рохля Игорь.

Кстати, писем от него уже давно не приходило – по три раза на дню

Мария Игоревна заглядывала в свою ячейку, но, кроме газет, в неё ни-че-го не складывали. Отсутствие писем обостряло органы чувств, нагнетало обстановку, словно бы Мария Игоревна играла сама с собой в такую игру:

– Ну, вот, сегодня всё должно разрешиться. Сегодня загадка будет разгадана.

6.

Распрощавшись с Макаровой, пригласив её на спектакль, Мария Игоревна поспешила на свой традиционный пункт наблюдения.

Она уже выцепляла взглядом, узнавала постоянных посетителей – пожилую супружескую пару, выписывавшую кипу газет, которые появлялись обычно ранним утром, школьную библиотекаршу, всегда улыбающуюся, если почты оказывалось много.