Клер всегда считала себя страшно «неудачливой» (это ее слова) и всегда утверждала, что, как только отойдут воды, ей сразу придется колоть героин в качестве анестезии. Но когда я робко спросила, сколько линий обороны она предусмотрела, чтобы справиться с родовой болью, – петидин? эпидуралка? героин? – она только покачала головой и сказала:

– Ничего.

Должно быть, ужас отпечатался на моем лице, поскольку она залилась смехом и объяснила:

– Рождение этого ребенка – самое волнующее, что было в моей жизни. Так что я хочу участвовать от и до.

Мне стало ясно, что она избрала самый ужасный путь. Но это странным образом меня утешило. Если уж кто-то типа Клер намеревается рожать естественным путем, без обезболивания, то есть надежда и для трусишек вроде меня.

Тем не менее на следующее утро я проснулась и оделась за час до того, как мне нужно было выходить. И даже вся прелесть жестянок с бисквитами не могла заставить меня остаться. Клер бродила по квартире, зевая и ворча себе под нос:

– Господи, да я сейчас лопну.

В конце концов она неуклюже плюхнулась на сиденье машины, чтобы отвезти меня к метро. Из-за облегчения у меня поехала крыша. Задолго до того, как машина остановилась, я распахнула дверцу и ногой дотронулась до дороги, аж искры из-под каблуков полетели.

Пулей вылетев наружу, я выпалила:

– Спасибо тебе за шоколад и удачно справиться с мучительными болями во время родов!

Вообще-то это у меня случайно вылетело. Попробовала снова:

– М-м-м, удачных родов!

Через два дня Клер родила. Как я ее ни пытала, она не признавалась, что было уж так больно. Примерно тогда я поняла, что существует некая конспирация. Всякий раз, когда я пыталась выведать у какой-нибудь мамаши подробности о родах и о купировании боли, они на контакт не шли. Вместо этого мечтательно сообщали:

– Ну, больновато было, я думаю. Но потом появляется ребенок, я имею в виду, ТВОЙ ребенок. Ты даешь миру новую жизнь, это чудесно!

Я ожидала, что с течением времени мои страхи поутихнут и я перерасту их. Поэтому сказала себе, что заведу ребенка, когда мне исполнится тридцать. Подозреваю, отчасти это связано вот с чем: мне казалось, тридцать лет – это еще очень не скоро и никогда не наступит.

21

– Кризис в Санта-Монике продолжается вот уже два дня…

Я проснулась как обычно, резко дернувшись, от звуков голоса Эмили, говорившей с собой.

– Условия жизни в домике ужасны. Боевой дух заложников упал…

Как я понимаю, Морт Рассел с контрактом под мышкой ночью все-таки не приезжал.

Но вскоре после моего пробуждения кто-то позвонил. И этот кто-то рассмешил Эмили. Она хихикала и накручивала волосы на палец весь разговор. Оказалось, это Лу, с которым она познакомилась на вечеринке свиданий вслепую, где ей в пару сначала подобрали парня, собирающего органы для трансплантации.

– Сегодня вечером пойду с ним на свидание, – сказала она, повесив наконец трубку. – Целых две недели он не звонил и не давал о себе знать, но мне плевать! Я встречусь с ним, пересплю и больше никогда о нем не услышу. И это, – произнесла она с удовлетворением, – поможет мне отвлечься от того, что Морт Рассел не звонит, собака!

Я выглянула в окно.

– На что ты уставилась? – спросила Эмили.

– На Кертиса. Он опять застрял. – Я не отрывала глаз от окна. – Они зовут нас на помощь.

– Господи боже мой!

После того как мы помогли вытащить Кертиса (на этот раз он вылезал из машины, а не наоборот), мы вернулись домой.