Прошла десятая неделя. Наступила одиннадцатая. Мы пошли на второе УЗИ. Теперь мы были более мечтательны и веселы, чем во время первого. И произошло нечто, обострившее наши чувства настолько, что я не могла и представить. Я лежала на столе. Врач попросила нас не шуметь, она нажала на кнопку, и кабинет заполнился звуком сердцебиения нашего малыша. Легкое и частое постукивание. Такое частое, что оно казалось непрерывным. Я не могу передать всю глубину моего удивления и радости. Я была в восторге. Как вы могли ожидать, мы оба зарыдали, потом немного посмеялись, и снова покатились слезы. Мы испытали благоговейный трепет. Но пришло и замечательное ощущение облегчения. У малыша билось сердце. Все может быть хорошо.

Когда мы подошли вплотную к двенадцатой неделе, то на самом деле перестали ждать плохого.

– Еще два денечка, – сказала я в ту ночь, и мы взялись за руки, перед тем как уснуть.

Меня разбудила боль. В прошлый раз боли не было, поэтому я сразу не заволновалась. А потом я поняла, что это, и стала убеждать себя, что это сон. Я не могу поверить, что это происходит с нами.

Когда случается что-то плохое, я всегда оказываюсь застигнутой врасплох. Есть люди, которые реагируют на несчастье суетой и криками: «Я знал! Мать твою, я знал, что это случится!» Но я не из их числа. Предполагается, что все плохое происходит с мифическими «другими людьми», и для меня всегда шок обнаружить, что я и есть одна из этих «других».

Мы побежали к машине. Я посмотрела в ночное небо, беззвучно моля Бога, чтобы он не позволил этому случиться. Но я заметила кое-что, что казалось дурным знаком.

– Сегодня нет ни одной звезды, – сказала я. – Это знак.

– Нет, малышка, ничего подобного, – Гарв обхватил меня руками. – Звезды есть всегда, даже днем, просто иногда мы их не видим.

Ощущение дежа вю, пока мы ехали в больницу, превратило реальность в ночной кошмар. Вот мы снова сидим на оранжевых стульях, и кто-то говорит, что все будет хорошо. И снова все хорошо не было.

Срок был еще маленький для определения пола, хотя вообще-то это меня не заботило. Меня волновало одно – во второй раз я потеряла ребенка, новый член нашей семьи умер, еще не родившись.

В этот раз было намного, намного хуже. Один раз я могла это пережить, но не дважды. Потому что в прошлый раз у нас было кое-что, чего не было сейчас, – надежда. Я ненавидела себя и свое дефектное тело, которое так ужасно подвело нас.

Знакомые рассказывали истории, которые должны были меня утешить. Моя мама знала одну женщину, у которой было пять выкидышей, а теперь у нее четверо детей: два мальчишки и две девочки. А мама Гарва рассказала даже историю покруче:

– Одна моя знакомая пережила восемь выкидышей, а потом родила двойню. Отличная пара мальчиков. Однако, – с сомнением добавила она, – один из них попал в тюрьму. За растрату денег. Какой-то пенсионный фонд. Он еще себе виллу в Испании отгрохал…

Все старались вновь вселить оптимизм в нас с Гарвом, но я на это не купилась. Надежда оставила меня. Зато пышным цветом расцвела уверенность, что это полностью моя вина. И я попала в клещи этого чувства. Я не склонна рассуждать про всякую мудреную чепуху, типа сглаза, проклятий и так далее (вы правильно подумали об Анне), но я не могла избавиться от убеждения, что сама навлекла на себя это.

33

Я открыла входную дверь. Эмили сидела на кушетке, склонившись над ноутбуком, и усердно трудилась.

– Привет, – осторожно поздоровалась я.

– Привет, – так же осторожно отозвалась Эмили. – Хорошо провела вечер?

– Да. А ты?

– Тоже.

– Как Трой и Шэй?

– Отлично.