|
Теперь я расскажу вам правду о Питере Кирке. Я не лицемерка. Я никогда не боялась его при жизни, и я не боюсь его теперь, когда он мертв. Никто никогда не осмелился сказать правду о нем ему в лицо, но она будет сказана теперь… здесь, на его похоронах, где он был назван хорошим мужем и добрым соседом. Хорош муж! Он женился на моей сестре Эми, на моей красавице сестре Эми. Вы все знаете, какой милой и прелестной она была. Он сделал ее жизнь сплошным страданием. Он мучил и унижал ее — ему нравилось делать это. О да, он ходил в церковь каждую неделю, и читал длинные молитвы, и платил свои долги. Но он был тиран и мучитель, и его собственный пес убегал, когда слышал, что он приближается. Я предупреждала Эми: ты пожалеешь, что вышла за него! Я помогала ей шить подвенечное платье. О, я охотнее сшила бы ей саван! Она тогда была в восторге от него — бедняжка! — но не пробыла его женой и недели, как узнала, что он собой представляет. Его мать была рабыней, и он ожидал, что такой же рабыней будет и его жена.
"В моем доме не будет споров", — сказал он ей. У нее не было силы воли, чтобы спорить, ее дух был сломлен. О, я знаю, через что она прошла, моя бедная дорогая красавица! Он не давал ей осуществить ни одного ее желания. Она не могла даже сажать цветы или завести котенка — когда я подарила ей котенка, он его утопил. Он требовал у нее отчета о каждом потраченном ею центе. Вы когда-нибудь видели ее в приличном платье с тех пор, как она вышла замуж? Он отчитывал ее, если она надевала свою лучшую шляпку, когда мог пойти дождь. Да никакой дождь не мог испортить те шляпки, которые имела она, бедная душа! Она, так любившая красивую одежду! И он всегда с презрением отзывался о ее родне. Он никогда в жизни не смеялся. Хоть кто-нибудь из вас слышал, чтобы он смеялся по-настоящему? Он улыбался, о да, он всегда улыбался, спокойно и мило, когда говорил и делал самые гадкие вещи. Он улыбался, когда говорил ей, после того как ее младенец родился мертвым, что ей лучше самой умереть, раз она не может родить ничего, кроме дохлятины. Она умерла после десяти лет такой жизни, и я была рада, что она освободилась от него. Я сказала ему тогда, что приду в его дом только на его похороны. Некоторые из вас слышали меня тогда. Я сдержала слово и теперь пришла и сказала правду о нем. Это все правда!.. Вы знаете это! — Она яростно указала на Стивена Макдональда. — Вы знаете это! — Ни один мускул не дрогнул в лице Оливии Кирк. — Вы знаете это! — Бедный священник почувствовал себя так, словно этот обличающий перст проткнул его насквозь. — Я плакала на свадьбе Питера Кирка, но сказала ему, что буду смеяться на его похоронах. И я собираюсь сделать это. Она стремительно шагнула вперед и склонилась над гробом. Обиды, что терзали ее столько лет, были отомщены. Она наконец дала выход своей ненависти. Все ее тело трепетало торжеством и удовлетворением, когда она вглядывалась в холодное, спокойное лицо мертвеца. Все ожидали взрыва мстительного хохота. Его не последовало. Гневное лицо Клары Уилсон вдруг изменилось, исказилось, сморщилось, как у ребенка. Клара… плакала. Слезы струились по ее морщинистым щекам, когда она повернулась, чтобы покинуть комнату. Но Оливия Кирк поднялась, встала перед ней и положила руку ей на плечо. Несколько мгновений обе женщины смотрели друг на друга. Воцарившееся в комнате молчание казалось присутствием какой-то высшей силы. — Благодарю вас, Клара Уилсон, — сказала Оливия Кирк. Ее лицо оставалось все так же непроницаемо, но в словах, произнесенных спокойным, ровным голосом, был скрытый смысл, заставивший Аню содрогнуться. Она чувствовала себя так, словно бездна вдруг разверзлась перед ее глазами. Клара Уилсон, возможно, ненавидела Питера Кирка, живого и мертвого, но Аня знала, что эта ненависть — ничто в сравнении с ненавистью Оливии Кирк. Плачущая Клара покинула дом, пройдя мимо взбешенного Джеда, которому предстояло теперь как-то завершить эти испорченные похороны. |
