— Как это хорошо, что у тебя его нет, — продолжила Кристина с какой-то едва уловимой дерзостью в тоне. — Это такая ужасная болезнь. Моя тетя — настоящая мученица из— за вечных прострелов.

Своим видом она словно показывала, что относит Аню к поколению теток. Аня сумела улыбнуться губами, но не глазами. Если бы она только могла придумать какой-нибудь остроумный ответ! Она знала, что, проснувшись в три часа ночи, вероятно, придумает блестящую колкость, которую могла бы сказать, но от этого было ничуть не легче сейчас.

— Мне говорили, у вас семь детей, — сказала Кристина, обращаясь к Ане, но глядя на Гилберта.

— Только шесть живы, — сказала Аня. Ее лицо дрогнуло. Даже теперь она не могла думать о маленькой беленькой Джойс без боли.

— Какая семья! — сказала Кристина.

Мгновенно стало казаться неприличным и нелепым иметь большую семью.

— У тебя, я полагаю, нет ни одного, — заметила Аня.

— Ты знаешь, я никогда не любила детей. — Кристина пожала своими великолепными плечами, но ее голос звучал немного резко. — Боюсь, я не из тех, у кого есть этот материнский инстинкт. Я, право, никогда не думала, что единственное предназначение женщины — приносить детей в этот и так уже переполненный мир.

Затем они пошли в столовую. Гилберт повел Кристину, доктор Муррей — миссис Фаулер, а доктор Фаулер, маленький толстый мужчина, который не мог вести беседу ни с кем, кроме коллеги-доктора, повел Аню. Аня чувствовала, что в комнате довольно душно. Ощущался какой-то таинственный, немного дурманящий запах. Возможно, миссис Фаулер жгла какие-то благовония. Меню было великолепным, но Аня ела машинально, без всякого аппетита, и улыбалась, улыбалась, пока не почувствовала, что от нее не осталось ничего, кроме этой улыбки. Она не могла отвести глаз от Кристины, которая не переставала улыбаться Гилберту. Ее зубы были так красивы… даже слишком красивы. Они выглядели как реклама зубной пасты. Кристина очень выразительно играла руками, когда говорила. У нее были прелестные руки, довольно, впрочем, крупные.

Она говорила Гилберту что-то о циклических скоростях жизни. И что она только имела в виду? Знала ли это она сама? Затем они как-то неожиданно перешли к мистериям, представляющим Страсти Господни.

— Ты когда-нибудь была в Обераммергау? — спросила Кристина Аню, хотя она отлично знала, что Аня там не была! Почему самый простой вопрос звучал как дерзость, когда его задавала Кристина? — Конечно, семья ужасно связывает тебя, — сказала Кристина. — Ах, как ты думаешь, кого я встретила в прошлом месяце, когда была в Галифаксе? Ту твою маленькую подружку, которая вышла за ужасно некрасивого священника… как это его звали?

— Джонас Блейк, — сказала Аня. — Филиппа Гордон вышла за него. И я никогда не считала его ужасно некрасивым.

— Неужели? Конечно, о вкусах не спорят. Ну, короче, я встретила их. Бедная Филиппа!

В устах Кристины слово «бедная» звучало весьма впечатляюще.

— Почему бедная? — спросила Аня. — Я думаю, она и Джонас очень счастливы.

— Счастливы! Моя дорогая, если бы ты видела, где они живут! В жалкой рыбачьей деревушке, где большое событие, если свиньи заберутся в сад! Мне говорили, что этот Джонас имел хороший приход в Кингспорте, но оставил его, так как счел, что его долг переехать к рыбакам, которые нуждаются в нем. Терпеть не могу таких фанатиков! "Как можешь ты жить в таком отрезанном от мира месте?" — спросила я Филиппу. Знаешь, что она сказала?

Кристина выразительно взмахнула своими красивыми, со множеством колец, руками.