На перекрёстке нам нужно было свернуть налево, и мы как законопослушные участники дорожного движения пропустили едущую нам навстречу открытую коляску.

Я не рассматривал возницу, а вот пассажир показался мне интересным.

На вид мужчине было меньше тридцати, хотя он, так же, как и я пытался прибавить возраст за счёт бакенбардов. На нём был ладно подогнанный военный мундир с погоном на правом плече, к которому тянулся широкий аксельбант. Звание я даже не пытался разглядеть — всё равно слабо разбираюсь в погонах и эполетах этой эпохи, а тем более иностранных.

Поравнявшись с нами, мужчина неожиданно приложил правую ладонь к своей треуголке в знак воинского приветствия. Я в ответ по уже сложившейся привычке приподнял над своей головой федору, а Катя поднялась на стременах и в свою очередь приложила правую ладонь к срезу кивера.

Мужчина тепло улыбнулся, и его коляска проехала мимо нас, а я вопросительно уставился на жену.

— Что? — отреагировала она на мой вопрошающий взгляд. — Офицер отсалютовал моему мундиру, я отсалютовала в ответ. Я с детства к этому привыкла. В противном случае он остановился бы и начал выяснять кто я такая и, по какому праву на мне военная форма. Оно тебе надо?

Вот кто мне скажет, как женщины умудряются так быстро находить отговорки, да ещё и тебя выставить виноватым? Я такую логичную отмазку минут пять придумывал бы, а жена её сходу выдала, даже не задумываясь. С другой стороны, зная папу Кати, может, это было вовсе и не отговоркой.

Как и говорила герцогиня, дорога на вершину холма оказалась не крутой и была проложена среди редкого кустарника, листва которого на солнце переливалась всеми оттенками зелёного.

Екатерина ехала чуть впереди, слегка расслабленная, но всё равно с прямой спиной, словно статуя, которая сама себя везёт. Иногда она оглядывалась, чтобы проверить, не отстал ли я, и это меня забавляло.

Наконец дорога закончилась, и мы оказались на большой поляне, покрытой густой травой. Судя по всему, вершина холма пользовалась популярностью у приезжих. Кто-то сообразительный даже вбил посреди поляны бревно с железными кольцами, изобразив этакую коновязь. Мы с Катей спешились и, посмотрев на вытоптанную вокруг столба траву, не решились привязывать к нему своих лошадей — так и подошли к краю поляны, держа в руках поводья.

Эмс раскинулся внизу, словно разноцветная мозаика. Крыши домов переливались на солнце — кто черепицей, кто железной кровлей, а кто и просто покрашенным тесом. Город ожил, и по главной улице сновали люди, как муравьи вокруг муравейника — кто с зонтиком, кто с чемоданом, кто с букетом цветов или сумкой с покупками. Река Лан делила Эмс на две неравных части, и только единственный каменный мост соединял берега, словно нитка, не дающая до конца оторваться одному куску ткани от другого.

— И правда красиво, — признала Екатерина, положив мне голову на плечо. — Пожалуй, красивее, чем вид с самолёта.

— Почему?

— Хотя бы, потому что вид статичный, а не мелькает перед глазами, — объяснила свою мысль жена.

— Дай только время и у нас в Крыму будут виды не хуже, а то и лучше, — заверил я жену и пробурчал вдобавок, — Где бы ещё это время взять.

— У нас там и так красиво, — не снимая голову с моего плеча, взяла меня Катя за руку. — Просто там контраст гор и моря создают свой величественный эффект, а здесь всё немного проще.

Перед ужином мы вновь втроём отправились в Курхауз на вечерние процедуры. К нашему удивлению у входа нас поджидал Гюнтер Кроттенштайн и нервно курил тонкую сигару.