|
В его силе и активности девушка убедилась на самой себе. Но ведь она подвергалась действию инфрарадия очень недолго. А как же то чудовище и его детеныши? Ведь они постоянно жили в пещере, предельно насыщенной излучениями инфрарадия. И он на них не действовал. Почему? Чудовище не только не страдало от излучений, но даже, как казалось Гале, не замечало их. Иначе разве выбрало бы оно эту пещеру для своей берлоги? А его детеныши? Допустим, что инфрарадии не влиял на взрослое чудовище потому, что на нем был толстый панцырь: кто его знает, может быть панцырь задерживал излучение лучше свинца. Но на детенышах панцыря еще не было. Почему же инфрарадии не влиял и на них?..
Галя поделилась своими мыслями с Ван Луном и Соколом. – Думаю, животные приспособились, – ответил первый. – На Земле тоже так, вспомните. Тигр боится воды, бобр не может жить без воды, например. – Так то тигр, а то бобр, – возразила Галя. – Совсем разные животные. – Напомню: оба млекопитающие! Можно другой пример. Бурый медведь живет в лесу, белый – в воде. Оба медведи. Приспособились к условиям. Девушка не была удовлетворена этим ответом. Конечно, условия значат много, это правильно. Но действие инфрарадия, который, как огонь, обжигает кожу, – какие уж тут условия! Между тем Сокол горячо поддержал Ван Луна: – Мне кажется, вы правы, Ван. Закон приспособления, отбора действует везде, и здесь, на Венере, тоже. Только, Галиночка, это нельзя понимать, как, скажем, привычку. Мол, попало какое-то животное в особые условия, в новую для него обстановку, – и приспособилось. Это звучало бы слишком наивно. В новых, непривычных, условиях животное чаще всего просто погибает, не успев привыкнуть и приспособиться. Приспособление к условиям жизни – дело очень длительного времени, многих поколений. Из рода в род большинство животных не выдерживало каких-то условий, погибало. Оставались в живых лишь наиболее крепкие отдельные экземпляры. Они давали потомство – и из него тоже вымирало большинство. Так продолжалось тысячи и миллионы лет. И в результате жестокого отбора оставались только те животные, те виды, которые приспособились к трудным условиям. И эти оставшиеся, приспособленные, чувствуют себя в таких условиях, в которых умирали миллиарды их предков, очень хорошо. – Чего доброго, вы скажете еще, что этим усатым чудовищам было даже приятно в инфрарадиевой пещере? – недоверчиво спросила Галя. – Убежден, что и удобно и приятно, если к ним можно применять такие слова, – подтвердил вполне серьезно Сокол. – И даже больше. Возможно, эти животные на современной стадии развития даже нуждаются в том, чтобы тепло, излучаемое инфрарадием, постоянно подогревало их или их детенышей. А если бы принудительно перевести их в другую пещеру, без инфрарадия, без дополнительного отопления – может быть, эти животные, а особенно их детеныши, не выдержали бы новых для них условий и погибли. – Одному хорошо, другому плохо, – глубокомысленно сформулировал короткий вывод Ван Лун. Гале Рыжко оставалось только принять это объяснение: иного не было. Да и Николай Петрович тоже согласился с рассуждениями Сокола, хотя и добродушно рассмеялся, когда Ван Лун неожиданно начал с недовольным видом развивать только что сделанный им вывод: – Одному хорошо – это Вадиму рассуждать. Другому плохо – это мне заниматься здесь животными. – Но почему, Ван? Разве вы не занимаетесь крупной охотой? Например, в пещере, под землей? – Охотой? Такому слову обидно на Венере, скажу. Где интересные, красивые бронтозавры, игуанодоны, которых мне обещал Вадим? Где настоящие теплокровные животные, на которых приятно охотиться? – Ну, мне кажется, что бронтозавров и игуанодонов трудно было бы назвать красивыми, Ван, – насмешливо возразил Сокол. |
