Ван Лун схватил своей крепкой рукой воротник пиджака Сокола и рванул его. Вадим Сергеевич даже не сопротивлялся. Безвольно свесив голову, он продолжал плакать.

Тут я не выдержала:

– Что вы делаете, товарищ Ван Лун? Перестаньте!

Но Ван Лун хмуро покосился на меня и так же свирепо процедил сквозь зубы:

– Молчать, девушка! Когда говорят мужчины, девушки в сторону!

В отчаянии я бросилась к Николаю Петровичу – и остолбенела, увидев странное, незнакомое выражение его лица. Глаза его блестели, губы шевелились, он словно во сне говорил:

– Понятно, Ван Лун оттреплет его. Ну, давай, давай, Ван! Впрочем… посмотрим, может быть лучше, чтобы Вадим?.. А ну, посмотрим!..

Я схватила его за руку:

– Николай Петрович, что с вами? Неужели и вы… тоже…

Дальше я уже не смогла говорить. Еще секунда – и я сама разревелась бы, как Сокол. К горлу подступил плотный комок, стало трудно дышать.

Николай Петрович внимательно смотрел на меня, будто не понимая, кто это стоит перед ним. Но я видела, что он начинает приходить в себя. Он провел рукой по лбу, взглянул еще раз на Вадима Сергеевича, на Ван Луна – и, как бы просыпаясь от тяжелого сна, резко сказал:

– Ван Лун, оставьте Вадима!

Но Ван Лун продолжал трясти плачущего Сокола.

– Ван, вы понимаете, что я вам говорю? – крикнул Николай Петрович.

Ван Лун наконец обернулся и какими-то стеклянными глазами уставился на нас. Я со страхом смотрела на него: ведь так может вести себя только сумасшедший! Слезы подступали к моим глазам, я крепко сжимала кулаки, чтобы не заплакать. Такие замечательные люди – и так ведут себя! Как это ужасно, этого просто нельзя перенести!..

– Ван, оставьте Вадима, я приказываю вам!

Рука Ван Луна оторвалась от Сокола, который так и повис в воздухе, скорчившись в неестественной позе, с головой, упавшей на руки. И он все еще плакал!

– Идите сюда, Ван? – громко приказал Николай Петрович, произнося слова раздельно и твердо. – Не смейте дотрагиваться до Вадима. Я приказываю вам! Слышите?

– Слышу, – глухо ответил Ван Лун.

– Вы обещаете мне?

Молчание.

– Обещаете, Ван? – повторил Николай Петрович.

И только тогда Ван Лун тихо, каким-то равнодушным, чужим голосом отозвался:

– Обещаю.

Николай Петрович оглянулся. Его взгляд остановился на циферблатах приборов, с которыми работал Сокол перед ужином. Они все еще оставались включенными – ведь записи нужно было вести непрерывно, – и из автоматического регистратора медленно выползала узкая бумажная лента, на которой отмечалась интенсивность космического излучения. Брови Николая Петровича нахмурились. Быстрым движением он приблизился к приборам, несколько секунд сосредоточенно изучал показания счетчиков и запись на ленте. Затем так же быстро повернулся ко мне:

– Галя, как вы себя чувствуете? Хорошо соображаете?

Значит, он думал, что и я тоже… что и я схожу с ума, как Сокол и Ван Лун! Это было очень несправедливо, ведь я сама только что старалась вывести его из страшного состояния. Мне стало обидно до слез, но я постаралась спокойно ответить:

– Да, Николай Петрович. Я только не понимаю, что у нас происходит.

Тогда он еще раз взглянул на приборы, на Ван Луна, который стоял в углу каюты и что-то бормотал про себя. на Сокола, по-прежнему застывшего в неестественной позе в воздухе, обвел глазами каюту, будто разыскивая что-то, и решительно позвал меня:

– Идемте, Галя. Нельзя терять ни минуты!

Мы спустились в склад через люк в полу каюты. Николай Петрович открыл большой ящик, вынул оттуда два длинных рулона серого и тусклого металла и сказал:

– Несите в каюту.