– О чем вы думаете, дорогой друг? – неожиданно спросил Геркулес, отчего Линкольн резко остановился – как будто он спал на ходу и вдруг проснулся. Он посмотрел на Геркулеса, улыбнулся и зашагал вперед.

– О вашей внешности, – признался Линкольн. – Вы очень изменились, но по-прежнему в прекрасной физической форме.

Легкая улыбка озарила лицо Геркулеса, он поправил свою белую шляпу. В костюме, сшитом одним из лучших портных Парижа, плотно облегавшем его спину, он заметно выделялся своей статной фигурой среди снующих по тротуару людей.

– Да, я поддерживаю себя в форме: частенько совершаю продолжительные прогулки верхом по этому красивому городу.

– А я вот, должен признаться, начал время от времени чувствовать недомогание. – Линкольн положил ладонь на свою многострадальную поясницу. – Мучаюсь по ночам бессонницей, и у меня иногда сильно болит голова.

– Опять жалуетесь? Вас ничто никогда не изменит.

Геркулес сделал рукой жест, которым словно отметал реплики своего друга, и показал куда-то в конец улицы.

– Вон там – больница Святой Кристины, – сказал он. – Туда мы и идем.

– Больница, в которую поместили тех трех профессоров, – пробормотал Линкольн, снова проникаясь интересом к истинной цели их прогулки.

– Их троих разместили на специальном этаже, отдельно от остальных пациентов. Посольства их стран требовали передать им своих граждан, но, как вы понимаете, мы не сможем удовлетворить подобные требования, пока не раскроем тайну этих странных случаев членовредительства. И пока не выясним, почему профессора так долго находятся в кататоническом состоянии.

– Кто-то из них заговорил?

– Дорогой Линкольн, эти несчастные господа не только хранят полное молчание, но и упорно ничего не едят, не двигаются и не реагируют ни на какие раздражители.

Линкольн задумчиво сжал пальцами подбородок и прошел весь оставшийся до больницы путь молча. В Нью-Йорке ему доводилось сталкиваться с подобными случаями, но они обычно происходили с лицами со слабыми умственными способностями – либо слабыми от рождения, либо ставшими такими в результате какого-нибудь трагического происшествия.

Друзья вошли в здание из красного кирпича – не очень старое, но мрачноватое на вид – и, пройдя по выложенным белым кафелем коридорам, где на пути им попадались монашки в причудливых головных уборах, поднялись по широким, плохо освещенным лестницам. Нигде не было видно ни одного пациента, хотя в больнице, как им сказали, не пустовало ни одной койки. На верхнем этаже они остановились перед белой дверью со смотровым окошком, возле которой за малюсеньким столом сидел какой-то мужчина. Одет он был в штатское, однако в нем без труда угадывался полицейский – может, это выдавали заносчиво-грубоватое выражение лица и фривольная поза, выработанная за время долгих и скучных дежурств, в течение которых большей частью ему приходилось бездельничать. Геркулес сделал легкий жест рукой, и полицейский без слов пропустил их. За дверью находился еще один коридор, пройдя по которому, Геркулес и Линкольн оказались еще перед одной – теперь уже последней – дверью.

– Можно войти? – громко спросил Геркулес и постучал в дверь костяшками пальцев. – Доктор Мигель Себастьян Камбрисес, добрый день!

– Заходите, дверь не заперта! – послышалось из-за двери.

– Добрый день! – еще раз сказал Геркулес, заходя в комнату и протягивая доктору руку.