Но сейчас его встретил ряд пустых саркофагов. Значит, дело и впрямь такое, что серьёзнее не бывает, если весь корпус «Одиссей» разбужен по тревоге.

Взгляд Дэвида остановился на цилиндре, находившемся в самом центре галереи героев, рядом с его собственным голографическим портретом…

Дом! Единственное место во Вселенной, которое он мог назвать домом!

Первой реакцией Дэвида было сильное, почти непреодолимое желание оказаться там, в саркофаге. Он чуть не заплакал. Господи, как же хочется погрузиться в Сон! Сон! Как он нуждается в нём, в сотне лет крепкого, безмятежного Сна, в котором существуют лишь приятные видения, отгоняющие прочь кошмарные воспоминания о людях, которых он убил за свою долгую жизнь. Лишь иногда приносимые коварными призраками мучения совести прорывались сквозь плотное защитное покрывало и вносили смятение в его крепкий, как смерть, Сон.

Второй его реакцией был страх.

Что будет, если война вспыхнет в полную силу? Его ведь призовут убивать. Убивать, убивать, снова убивать – и так долгие годы без перерыва, без какой‑либо надежды на отдых и священный Сон. Все его товарищи уже разбужены и готовятся к грязной работе среди жерновов наступающей войны.

Эта мысль потрясла его до глубины души.

Дэвид вздохнул.

– Да, святой отец, – признался он, – я заглянул в Зал Покоя. И я… я испугался.

– Почему, сын мой? Было бы естественно, если бы ты обрадовался, вспомнив, какой безмятежный покой ожидает тебя, когда задание будет выполнено.

Дэвид прикусил язык. Ему хотелось огрызнуться, заявить, что, видимо, всё так и было подстроено: он зайдёт в зал, восхитится покоем, ужаснётся перспективе лишиться его навсегда и тут же согласится пойти на задание – вновь окунуться в грязь, кровь и смерть. Ещё одно (или не одно) убийство. Ещё один грех на душу. Совершенно ненужный ему грех, по праву предназначавшийся душе струсившего сопляка. О чём Келлс сейчас жалел, так это о том, что он не пристрелил наложившего в штаны сукина сына.

Успев продумать всё это, он заставил себя спокойно ответить:

– Я не готов к новому заданию. Я хорошо поработал, и сейчас единственное, что мне нужно, – отдых. Я уже не хочу в отпуск, мне немедленно нужен Сон. Разбудите меня через сто лет. Не раньше. Позже – можно, но не раньше!

Это тоже входило в права Дэвида. Он мог не только отказываться от задания, ничего не объясняя, но мог также и лично назначать время и условия, при которых его следовало разбудить. Именно этим правом он собирался сейчас воспользоваться и твёрдо гнул свою линию, пока вдруг не совершил ошибку, добавив к уже сказанному:

– Через сто лет пусть меня разбудят, но только если война не продлится до этого времени. Если же она затянется больше чем на целый век, тогда я строжайше приказываю не будить меня до того дня, пока она не закончится.

В глазах отца Зорзы мелькнул огонёк; в следующую секунду Дэвид понял, что это он сам зажёг его.

– Наконец‑то, сын мой. Теперь я понял, что тревожит тебя, – сказал жрец, широко улыбаясь. – Ты не находишь себе покоя из‑за людей, чьи души тебе придётся отправить на тот свет, если начнётся война.

Дэвид ничего не сказал. Слова были излишни. Отец Зорза уже уловил суть проблем и теперь неумолимой логикой петлю за петлёй распутывал в душе Келлса клубок противоречий.

– Мы ведь столько раз об этом говорили, сын мой, – вздохнул жрец. – И всякий раз я тебе повторяю: «Если ты действуешь во имя справедливого дела богом хранимой Америки, ты не можешь согрешить».

Дэвид подавил готовый сорваться с губ стон. Он и так убил слишком много людей! Так неужели…

И, словно читая его мысли, отец Зорза поспешил сказать:

– Не важно, что именно ты делаешь, сколько душ пришлось тебе освободить из плена ветхих тел.