Но зачем, зачем она это сделала? — поднимался протест из самых глубин. Это же мой Костя! Кто ее просил?

«Ты просила сама, много раз», — отвечала на свой вопрос Евгения.

Но то была игра — сперва детская, потом полудетская. Глупая. И поклонники такие — мальчишки. А все чувства — из телевизора, то есть никаких чувств, одни ужимки, жесты, слова.

Евгения допытывалась у самой себя в отчаянии: почему не сказала Лильке, что Костю не надо проверять?

Тоска по утраченному стискивала сердце так сильно, что дыхание перехватывало. Лилька точно знала: Костя любит ее и она его — тоже. Потому что Евгения не скрывала от подруги — только с ним, только при нем она узнала, каково это — испытывать удовольствие от каждого мига жизни. Евгения с удивлением обнаружила: стоит подумать о другом человеке — и все вокруг начинает сиять. Но для этого человека надо любить…

Но он же поддался Лильке!

Евгения больше не могла справиться со слезами. Капли влаги вытекали одна за другой, но еще секунда — их поток не перекрыть, пока сам не иссякнет.

Она приподнялась на подушке, ей не хотелось и в эту ночь спать на мокрой. Потом, прислонясь спиной к стене, вытирала слезы кулаками.

Доводы разума плохо сочетаются с отчаянием. К счастью, оно не бесконечно. Рано или поздно найдется точка, дойдя до которой скажешь себе: то, что случилось, пошло на пользу. Как, впрочем, все в этом мире идет на пользу — тебе или другим. Так рассуждала Евгения, понемногу приходя в себя.

Борьбе с отчаянием помогала и Лилькина уверенность — она ни разу не сказала, что сожалеет о сделанном.

Вот она, Евина слабость, корила себя Евгения. Это женское желание прощать мужчину, терпеть и верить в случайное помрачение разума. Не-ет, Лилька все сделала правильно. Иначе вышла бы самая ужасная ошибка в жизни — поверить тому, кому верить нельзя.

Что ж, Костя никуда не делся, теперь он просто знакомый. Вот и все. Она не собиралась спрашивать ни Лильку, ни его, будут ли они и дальше встречаться. Ей-то что?

Евгения все сильнее укреплялась в мысли, будто в любой неприятности, если постараться, можно найти что-то полезное. Ведь это же удача — Костя не успел перевезти к ней свои вещи, иначе его отъезд отсюда походил бы на настоящий развод.

Она представила себе, как он кидает рубашки, носки, бритву и много чего еще в большие сумки, потом выносит их… Ох… Она морщилась, а сердце обливалось слезами.

Евгения обнаружила еще один плюс — ее мать на самом деле не слишком одобряла ее намерение соединиться с Костей сейчас и здесь. Но Ирина Андреевна давно позволила дочери самостоятельно принимать важные жизненные решения.

Однако она предупреждала:

— Трудно учиться в университете и быть женой. Ты не думаешь, что имеет смысл закончить учебу, а потом…

— Но у нас будет… пробный брак… — объясняла дочь.

— Когда снимаешь пробу с чего-то, — насмешливо заметила мать, — ты хочешь узнать вкус настоящего продукта… Пробовать то, что сделано на пробу, — никакой чистоты эксперимента.

Но… Если бы ничего не случилось, сейчас она лежала бы, уткнувшись в Костино плечо. И никогда бы не узнала, что он может ей изменить.

Внутри засаднило — больно, неловко. Она поежилась, отлепилась от стенки и легла. Новое чувство подталкивало к какой-то мысли. Евгения хотела поймать ее, отвлечься от надоевших и утомивших. Слезы просохли, она уставилась в синеющее утром оконное стекло. Спине стало тепло, потом жарко… Казалось, тело согревает песок на морском берегу. Там, где они познакомилась с Костей.

А было это так. Ирина Андреевна отправила дочь в Грецию, на остров Родос, летом, после второго курса.