Лилька не спорила.

Они сидели в тапочках, в шляпах, жар действовал на каждую клеточку, расслабляя.

— А тебе не кажется, что твое и мое дело может рухнуть? — вдруг спросила Евгения, потирая пальцами горячий живот.

— Как это? — Лилька резко повернулась к подруге. — Ты что-то знаешь?

— Я не знаю, но чувствую. Мне кажется, Лилит, — она вздохнула, хватив большую порцию горячего воздуха, закашлялась. — Для нашего вишневого сада… — хрипела она, — если и не точат топор, то уже подбирают поострее. Даже в телевизоре хорошо видно — такие места под Москвой, как Петраково, — завидные для поместья.

Лилька приподняла бровь. Вот как? Значит, и для ее деревни Скотниково, что на границе с Петраково?

Она представила себе свой домик, как она называла его следом за матерью, «домик кума Тыквы». Чтобы отремонтировать его крышу, которая течет в любой дождь, надо год не есть, не пить. С тех пор как умерла мать, она почти не жила в нем, и он, брошенный, словно мстил ей. Всякий раз, когда она приезжала из Москвы, находила новую прореху. Или стекло треснуло, или рама рассохлась и не закрывается.

Но она снова уезжала в Москву, в тушинскую квартиру. За нее платила Ирина Андреевна. Она сразу после смерти матери сказала, что берет на себя ее учебу.

Иногда у Лильки возникла мысль: нет ли какой-то особенной причины для беспокойства о ней? Прежде она думала, что так и должно быть: ее мать, Марина Решетникова работала лаборанткой у Карцевой. Но чем взрослее становилась, тем яснее понимала — никакой особенной дружбы между ними быть не могло. Но Лилька как должное принимала заботу.

Если Карцевы сами рухнут, тогда что? Ее охватила злость на собственную мать, кстати, не в первый раз. Но никогда раньше она не произносила вслух то, что слетело с ее красных губ сейчас:

— Я не согласна, будто дети должны благодарить родителей за то, что они подарили, — она с отвращением поморщилась, — им жизнь. Хорош подарочек!

Евгения открыла рот и снова чуть не задохнулась от горячего воздуха.

— Ты что? Чего плохого?

— По-моему, — настаивала Лилька, — родители должны приносить извинения своим детям за то, что их родили.

Евгения внимательно смотрела на подругу. Никогда не слышала она ничего подобного от нее. Никогда не видела такого лица — напряженно-злого. Губы истончились на глазах, яркая помада, которую Лилька не стерла, стекала с них, взмокшие от пота волосы словно утратили густоту и золотистый оттенок. Холодные глаза чужой женщины смотрели на Евгению.

— Тебе плохо жить? Не нравится? — спросила она, стараясь говорить насмешливо-весело, чтобы вернуть прежнюю Лильку.

— Я буду хорошо жить! Я заставлю эту жизнь… — она чуть не задохнулась, — прогнуться под меня! Если мать взвалила на меня мешок, я не стану эту тяжесть тащить до конца дней. Я вытряхну из него все лишнее, все ненужное. — Лилька вздернула подбородок, расправила плечи.

— Не перепутаешь, с чем расстаться, а что надо оставить? — Тон Евгении переменился. У нее тревожно дернулось сердце. С подругой что-то происходит.

— Тебе не надо брать чужое, — продолжала Лилька. — У тебя достаточно своего. А у меня нет ничего.

— Но разве поэтому ты можешь брать чужое?

— Нет, но я должна найти тех, кто даст мне сам. Твоя мать дает мне давно. Я беру.

— Но мама любит тебя, — попыталась успокоить подругу Евгения.

Лилька резко подняла руку и сказала:

— Все, что я говорю, к тебе не относится. Ты, — она в упор посмотрела на подругу, — можешь благодарить своих родителей за то, что они произвели тебя на свет.