— Мне нравится наш сад, — сказала Евгения спокойно, стараясь сбить накал Лилькиной ярости.

— Мне тоже нравится ваш сад, — процедила она. — Но он ваш, а не мой. Я в него гулять хожу, а вы в нем живете.

— Но ты сама можешь посадить сад, в конце концов. — В голосе Евгении появилась досада.

— Шутишь? Это вокруг чего я буду его сажать? Вокруг моего дома? На картофельном поле? Сколько лет надо, чтобы он вырос? Да я от старости облезу и не увижу.

— Но в вашем саду что-то росло…

— Росло, ага, моя мать росла, — фыркнула Лилька. — Бабушка не выполола, пропустила… сорняк.

— Да ну тебя. Ты такая злая сегодня, — Евгения поглубже надвинула шляпу.

Но Лилька не могла остановиться:

— Тебя выпустили в этот мир не голой, как меня. Беги, Лилька! Беги! Но спасибо матери, выбрала правильное имя. Оно разрешает мне делать то, чего нельзя другим. — В голосе Лильки угадывалось удовольствие.

— Ты на самом деле веришь, что имя влияет на жизнь человека? — удивилась Евгения. И продолжала примирительно: — Я думала, у нас с тобой игра. В Еву и Лилит…

— Конечно, верю. Подумай сама, если бы мать назвала меня Галиной или Тамарой. Фу, — она поморщилась. — Да, еще небольшое спасибо матушке, что выбрала приличного биологического отца. Не надо всю жизнь прятаться — получилась не кривая, не косая.

— Да ты просто красавица, сама знаешь! — закричала Евгения. — Посмотри на себя! Фигура, рост, цвет кожи, волосы!

— Я не красивая, — покачала головой Лилька. — Я эффектная. Это больше, чем красивая. Просто красивая женщина — кукла. Во мне есть драйв, характер. Я сама знаю, я — Лилит!

Евгения молчала. Она знала: сейчас Лилька не услышит ее. Говорят, что мужчины плохо понимают женские голоса, их тембр. Они с трудом расшифровывают подтекст — просто их мозги устроены иначе. Поэтому они не сразу отвечают на вопросы женщин. Сейчас, похоже, у Лильки похожая непроходимость в мозгах.

— Я разрешила себе думать, как хочу, поступать, как хочу. Романтическая скромность не по мне. Это ты можешь себе ее позволить. Потому что тебе приготовили все — на сейчас и на потом. — Она повернулась к ней всем телом.

Такую грудь, подумала Евгения, можно снимать и печатать в любом мужском журнале. Подписка выросла бы вмиг.

— Ты думаешь, твоя бабушка ездила за границу при социализме не под контролем Лубянки? Смешно!

Евгения не любила, когда подруга говорила с ней вот так. Но смолчала.

А та продолжала:

— Твоя мать совершила невероятное — не выпустила из рук хозяйство, когда многие мужики остались с носом.

Лилька усмехнулась.

— Но все начала бабушка, — заторопилась Евгения. Ее голос звучал растерянно. Она никогда не смотрела на мать со стороны и сейчас — тоже.

— Твоя бабушка начала это дело, потому что ее назначили стать знаменитой. Ей помогала страна, — с пафосом произнесла Лилька и фыркнула. — Странные слова, я понимаю, но это правда. Не веришь? — Она не ждала ответа. Чтобы усилить странность слов, из полузабытой аббревиатуры составила два слова другой жизни, — Цека Капээсэс стояло за ней.

— С какой стати? — искренне изумилась Евгения, — этой высокой исторической организации помогать моей бабушке?

— На самом деле не знаешь? — Лилька сощурила глаза.