«Надо сказать, что теперешние путешествия далеко не так привлекательны, как были в добрые старые времена. Самое худшее — это что не дают в дорогу деньги. Ехать три недели и получать ежедневно только на два фунта хлеба — 10 копеек — это значит быть на карцерном положении во все время пути. Единственное, что хорошо в дороге, это огромная масса знакомств, которые заводятся в дороге. Кого только не приходится встречать в дороге! Рабочие, солдаты, крестьяне, интеллигенты, воры, политики, просто публика. И эти люди путешествуют из края в край… Из Владивостока, Ташкента, Закавказья, из Донецкой области, Западного края, Польши, Москвы, Петербурга, с Дона, с Волги, с Днепра — отовсюду идут, идут без конца сотни и сотни людей. У каждого из них есть свое больное место, он готов без конца говорить о нем. И если бы собрать в одно всю массу разговоров, участником которых был и я, получилась бы огромная картина жизни той части общества, которая не фигурирует в литературе, не имеет своих газет, но которая определяет собой ход нашей жизни. Я бесплодно бился в попытках понять внезапное по виду удаление со сцены того, что мы называли революционным народом. А здесь сразу, без особого труда, мне стало все ясным. И то, каким он был, и то, как и почему его вдруг не оказалось. Как видите, хотя мое путешествие далеко не таково, как дарвиновское или гумбольдтовское, но оно для меня тоже имело свои поучительные стороны. И все же как вспомнишь бесконечное уханье, брань, лязг цепей, бесконечную цепь обысков, так придешь к убеждению, что вольным пассажирам путешествовать куда вольготнее. Зато не так содержательно».

В этих арестантских вагонах с решетками кочевали из одного конца страны в другую закованные в кандалы люди. Встречаясь с ними, Артем знакомился с судьбами родного народа и страны, вглядывался в ее будущее.

В Харькове Артема посадили в городскую тюрьму, что на Холодной горе, за Южным вокзалом. Большие двух- и трехэтажные каменные здания, построенные как будто на века, были разбросаны по значительной территории и окружены высоким кирпичным забором. Это был целый тюремный городок.

Две недели находился здесь Артем, но следователь все еще не появлялся в его камере. Затем начались непрерывные изнурительные допросы, которые ничего нового жандармам не принесли. Речь шла не о главном — восстании на Гельферих-Саде, о волнениях в войсках Харьковского гарнизона, о Федеративном совете, который в 1905 году был истинным хозяином положения в Харькове. У Артема не выпытывали показаний о его роли в массовых выступлениях рабочих Паровозного завода и других крупнейших предприятий Харькова. Лишь долго и кропотливо выяснялась никчемная история вывоза на тачке из Сабуровой дачи доктора Якоби и об участии в этом прискорбном происшествии «нелегального, известного в революционной среде под кличками «Артем» и «Артем Тимофеев».

Немного наскребли харьковские блюстители законности в деле руководителя харьковского пролетариата в штормовые 1905–1906 годы. Наскребли немногое, к радости Артема.

Одному из скромных участников революционного движения в Харькове, адвокату Алексею Акимовичу Поддубному, товарищи поручали защиту в политических судебных процессах, которые велись в харьковской судебной палате.

Дело Артема также вел Поддубный. Он встретился с Артемом в камере Холодногорской тюрьмы и договорился с ним об основных положениях, на которых будет строиться защита.

Как вспоминает Поддубный, в деле Артема донесения агентов и сообщения охранки имели преимущественное значение, ибо жандармы не имели возможности добыть свидетелей, которые могли бы изобличить Артема.