|
Главный аргумент против того, чтобы дать им место в Верхушке, — это, по сути, обыкновенный страх. Остальные твердят, что набийцы, дескать, слишком уж близки к своей животной природе, слишком дики и необразованны, чтобы принимать мудрые и взвешенные решения, необходимые для управления. А сами набийцы, в свою очередь, слишком горды, чтобы ломать свои устои и перенимать образ жизни, скажем, более цивилизованных „материковых“ жителей, обучать свою молодежь по их программам. У них другая главная цель — вырастить как можно больше сильных и выносливых воинов, будущих солдат для защиты Ашена».
«Но почему их самих-то это устраивает? — Я никак не мог этого понять. — Неужели им не обидно такое положение?» «Они свято верят, что знают свою истинную цель в великом замысле Богини, и это их полностью устраивает», — мягко пояснила она. — «Понимаешь, набийцы — народ… прямолинейный, без особых затей. Они видят смысл своего существования в том, чтобы быть сильными и многочисленными, чтобы их род продолжался. А все эти игры со статусами, количество поколений в родословной, титулы — для них это все мишура, не имеющая реальной ценности». «До чего же все… интересно и запутанно в этом вашем Ашене», — пробормотал я, лихорадочно пытаясь уложить в голове все эти новые факты и нюансы. Обязательно нужно будет потом все это хорошенько обдумать и, может, даже записать. — «Стыдно сказать, я ведь женат на набийке, а о таких элементарных вещах даже не догадывался. Слушай, Иди, а ты просто кладезь знаний по всем этим культурным заморочкам. Тебе бы впору официальным послом нашей миссии быть, серьезно». — Опять это твое «шипучее беспокойство» заиграло, — снова рассмеялась Иди своим колокольчиковым смехом и быстро, шаловливо чмокнула меня в кончик носа. Я от неожиданности даже дернулся. — «Тебе совершенно не о чем беспокоиться насчет того, чтобы быть послом или кем-то в этом роде. Куда бы ты ни пришел, Макс, ты… ты будто сияешь изнутри. От тебя исходит такая сила и яркость, что люди невольно тянутся к тебе. Мне не нужно быть великим авгуром, чтобы знать — твое влияние распространится очень, очень далеко и принесет этому миру много добра. Увидишь». «Ой, да брось ты… какой из меня „сияющий“? Я такой же обычный мужик, как и все вокруг, со своими тараканами в голове», — попытался я отшутиться, хотя ее слова, чего уж там, легли бальзамом на душу. — «Теперь-то я это точно знаю. И знаешь, я чертовски, просто невероятно рад, что ты ввязалась во все это приключение вместе со мной. Так что давай, продолжай свои штучки с „Прикосновением“, когда захочешь, и рассказывай мне все эти твои, якобы „занудные“, культурные подробности. Чем больше, тем лучше. Идет?» Я подмигнул ей. Ее невероятные глаза — цвета грозового неба, глубокие и чуть печальные — испытующе заглянули в мои. Я знал, что она могла бы одним своим «Прикосновением» узнать все, что я чувствую, прочитать меня, как открытую книгу. Но она словно намеренно не стала этого делать, а продолжала внимательно изучать мое лицо, ища какой-то только ей ведомый ответ в моих глазах, в выражении лица. Воздух между нами, казалось, загустел, наэлектризовался до предела. Это напряжение стало почти невыносимым, оно висело в воздухе, давило, и я чувствовал, как у меня перехватывает дыхание. Я уже не мог этого терпеть. Честно, не знаю, кто из нас сорвался первым, кто сделал этот решающий шаг навстречу, но в следующее мгновение мы уже целовались. Отчаянно, жадно, будто пытались утолить какую-то древнюю, первобытную жажду. Будто это был наш единственный шанс на спасение. У меня предательски дрожали руки, и я никак не мог решить, куда их деть, где и как коснуться ее. |
