По прибытии мы увидели, что настроение в Авиньоне праздничное, улицы заполнены толпами людей. Крепостные валы, выстроенные папами, окружали город, повсюду виднелись башни, ворота, стены с амбразурами. Еще одной достопримечательностью, всегда привлекавшей туристов, был мост Святого Бенезета, правда, недостроенный, по замыслу, он должен был быть переброшен через Рону. Но обрывался в той точке, где в 1680 году строители вдруг остановились. Река оказалась слишком широкой и бурной, мост из четырех арок обрывался где-то посередине, вел в никуда, зато его история была воспета в детской песенке, которую знает каждый маленький француз.

Я вспоминал об истории старого Авиньона. Я даже вспомнил, что Джон Стюарт Милл написал свою знаменитую «О свободе», когда жил здесь, в Авиньоне, и даже завещал, чтобы его похоронили на старом кладбище де Сен-Веран. Но теперь я уже не был туристом, хотя в голову вдруг пришло, что и меня могут похоронить на том же кладбище, если Хорстман по-прежнему идет по моему следу.

Я возвратился сюда уже не в качестве туриста. Так кто же я? Я не знал, какое подобрать определение.

Охотник, вооруженный игрушечным револьвером?

Жертва, играющая другому охотнику на руку, ожидающая неминуемой смерти?

Возможно, это вовсе не нуждалось в определении.

И вот все мы трое поселились в неприметном отеле для бизнесменов средней руки. И отец Данн сделал звонок по телефону, уведомить Амброза Кальдера или его представителя, что он в Авиньоне и ждет дальнейших инструкций. Затем он спустился в холл, где мы его ждали, и заявил, что обо всем договорился и что ему, только ему одному, назначил встречу человек, некогда звавшийся Эрихом Кесслером. Данн собирался встретиться с ним и уж потом договориться, чтобы мы с Элизабет присоединились к беседе.

— Он очень осторожен, не допускает ни малейшего промаха, — объяснил он. — Я могу лишь просить, ничего не обещаю.

— Где он? — спросила Элизабет.

— Недалеко от города, вот и все, что он сказал. За мной должна приехать машина. А вы пока что можете осмотреться, погулять по городу. Потом зайдете в гостиницу проверить, не ждет ли вас сообщение. — Он заметил, с какой тревогой смотрит на него Элизабет. — Все будет хорошо, сестра. Наш Кесслер — один из хороших парней. — Потом он взглянул на меня и с улыбкой добавил: — По всей вероятности.

— Только в том случае, если он не Архигерцог, — пробормотала Элизабет. Но Данн ее, похоже, не слышал.

И вот мы оказались на людной площади, в толпе туристов, прямо под массивными стенами крепости-дворца. Солнце зашло, и сразу же резко похолодаю. Стены дворца поднимались, как неприступные скалы. Длинные тени испещряли площадь. Со всех сторон нас обступали людские тела, разгоряченные, потные. Толпа все напирала и грозно колыхалась, угроза слышалась даже во взрывах смеха и взвинченных голосах.

На одном конце площади было сооружено нечто вроде открытой сценической площадки. Представление было в разгаре, кукольный театр давал комедию, и над шторкой возникали, кривлялись и пищали что-то неестественными голосами все новые персонажи, потешающие публику. По площади разносились раскаты смеха, но содержание я улавливал с трудом, да и видно с того места, где мы стояли, было плохо, одни лишь искаженные гримасами маски. По углам сцены были расставлены огромные пылающие факелы, тени метались и прыгали, точно убийцы, неожиданно выскакивающие из-за угла во тьме ночи. Всюду я видел лишь мрак, опасность и неизбывное зло. И шутки со сцены меня не смешили.

Сестра Элизабет отыскала маленький незанятый столик на площадке возле кафе, вход в которое украшали гирлянды синих, красных и желтых лампочек, развешанные на голых ветках деревьев, этих безлистных призраках лета. Мы сели, как-то умудрились привлечь внимание официанта.