— Зато они заплатили хорошие деньги: можно целый год не работать.

— Мертвым деньги не нужны, — резонно заметил штурман.

— Не каркай! — обрезал его капитан. — Где мы находимся?

— На траверсе Фузана.

— Скорость?

— По количеству оборотов машины... или по данным машинного отделения... десять узлов. Реальную скорость смогу определить через час.

— Лучше через полчаса, — пробурчал капитан недовольно.

Спустя тридцать минут выяснилось, что фактически шхуна стоит на месте — скорость — ноль. Ладно, пусть так, хоть назад не ползет. Скоро, чтобы волны не перевернули шхуну, придется идти лагами, что на деле означает ходить между огромными волнами, лавировать, увертываться от водяных гор в «ущелья», а когда это не удается — разворачиваться к огромной горе носом либо кормой и со скрипом и чихами ползти вверх. Важно не зевнуть, не подставить гигантскому вороху воды бок, иначе точно сыграешь в оверкиль и задерешь вверх «башмаки». Сыграть в оверкиль — значит перевернуться, показать дно.

Через час штурман вновь сообщил капитану:

— Скорость — ноль.

Капитан по-прежнему не отходил от штурвала. Прямо над рубкой грохотал гром, но его не было слышно — забивал рев воды, шхуна скрипела, дрожала, под днищем ее раздавался железный визг, словно судно ползло по камням, небо вспарывали широкие зеленые и оранжевые полосы; капитан вертелся волчком у штурвала, щерил крупные редкие зубы, худое, словно ссохшееся лицо его напоминало штурману лик мертвеца, — капитан уже ощущал сильную усталость, мышцы у него ныли, пальцы дрожали, срывались с торчков рулевого колеса.

Через час штурман вновь произнес слова, ставшие для капитана схожими с болью, — он цапнул зубами воздух, стиснул челюсти, приходя в себя, и попросил глухо, чужим голосом:

— Повтори!

— Скорость — ноль!

Шхуна продолжала находиться на траверсе острова Фузан.

В предрассветных сумерках, стараясь не оторваться от надраенного латунного поручня, проложенного между каютами, Семенов, невыспавшийся, с колкой щетиной, проступившей на щеках, постучал в дверь Таскина:

— Открой! Это я!

Таскин не спал, щелкнул вертушкой внутреннего замка.

— Чего-то я перестал слышать твой храп, — сказал атаман. — Понял — не спишь. Решил зайти.

— Какой сон может быть в такой грохот! Вы обратили внимание, что шхуна вертится между волнами, будто флюгер. Туда-сюда, туда-сюда...

— Как пескарь на сковородке. Блевать хочется.

— Не потонуть бы!

— Кому надлежит быть повешенным, тот не потонет.

— Ну и шуточки у вас!

— Не дергайся, не дергайся! Ничего обидного в моих словах нету. Похоже, из-за этого шторма мы прибудем во Владивосток на пару дней позже положенного.

— Пока поводов для беспокойства нет, Григорий Михайлович!

— Это сейчас нет, а через час, когда переговорим с капитаном, появятся. Вот увидишь. Это меня беспокоит.

Таскин поскреб пальцами щетину на лице, приподнял одно плечо и не ответил атаману. В квадратных, мертво закрученных на барашки иллюминаторах ничего не было видно — лишь втекала серая противная сукровица нездорового рассвета да срывающиеся с волн крупные капли дробью лупили в стекла, грозя выбить их. Семенов сел в кресло с жестким бамбуковым подголовником, проговорил недовольно:

— Мы слишком оторвались от Владивостока. Далеко уехали и... надолго. Потеряли контроль над тем, что происходило в Приморье. И все эти... все эти капустные штабс-капитаны с их лукавыми сообщениями, после которых хотелось выпить стакан чаю... Все эти Писаревы — обычные хорьки, едоки денег.