Мягкое, едва слышимое клацанье курка обрушилось на Писарева ударом грома, он хорошо знал, что это значит, лицо у него побледнело, обвисло, он медленно опустился на колени.

— За что, Елизавета Аркадьевна? — Это был единственный вопрос, который сейчас был у него в мозгу. — Что я вам сделал плохого?

— Мне — ничего, — равнодушно проговорила Елизавета Аркадьевна, — а вот генерал-лейтенанту Семенову Григорию Михайловичу сделали.

Горло Писареву перехватило — обжим был холодным, удушливым, очень цепким. Он все понял, но тем не менее продолжал хвататься за некую непрочную соломину:

— Что же именно... что?

— Вы предали его.

— Нет! — вскричал Писарев. — Этого не было!

— Было. Доподлинно известно — было. Вы предали идею свободной от большевиков России, вы променяли честь офицера на продукты японской кухни и французскую парфюмерию, на шампанское «Мум» и кредитные бумажки в банковской упаковке. — Елизавета Аркадьевна поморщилась, ей было неприятно произносить слова, которые она произносила, они были не из ее лексикона, но инструкция есть инструкция, она ее получила и отступать от заданного даже в малом не собиралась — инструкция точно определяла, что говорить и как себя вести.

По лицу Елизаветы Аркадьевны пробежала тень, она повела стволом «бульдога» снизу вверх, поднимая Писарева с коленей.

— Не унижайтесь хоть напоследок, — резко произнесла она. — Встаньте!

— Нет! Нет! — Писарев затряс головой. — Нет! Прошу вас, разберитесь в этом деле. — В нем родился далекий тихий скулеж. — А к-как же... как же быть — мне ведь утром надо на службу в компанию Бринера... Как же там без меня?

— Господин Бринер даже не заметит вашего исчезновения, — произнесла Елизавета Аркадьевна прежним холодным тоном и вторично повела стволом «бульдога» снизу вверх: — Ну!

Писарев попробовал подняться, но ноги уже не держали его. Он умоляюще глянул на Елизавету Аркадьевну и не увидел ее — глаза Писарева наполнились слезами, в серой мокрети все расплылось. Он ухватился рукой за косяк двери, приподнялся. Облизнул мокрые чужие губы.

— Я хотел сделать вашу жизнь счастливой, Елизавета Аркадьевна, — с трудом проговорил он, — так хотел...

— Вот этого-то мне как раз и не надо. — Елизавете Аркадьевна едва слышно вздохнула, вспомнив что-то свое, и нажала на курок.

Грохнул выстрел. Глаза у Писарева мигом высохли, выражение их сделалось изумленно-неверящим. Он хоть и скис, но, похоже, до конца не верил, что Елизавета Аркадьевна выстрелит... Сполз вниз.

А его возлюбленная подобрала с пола лестничной площадки гильзу, сунула ее в карман светлого летнего пыльника, в который была одета, затем, прицелившись в голову бывшего штабс-капитана, сделала второй выстрел, чтобы до конца быть уверенной в выполненном задании. Действовала она с завидным хладнокровием, по-мужски обстоятельно, движения ее были размеренными, даже чуть замедленными — она хорошо знала свое дело и была уверена, что на выстрелы не откроется ни одна дверь в этом доме. Так оно и было.

Елизавета Аркадьевна подобрала вторую гильзу, также сунула в карман — этому ее научил в контрразведке старый штабс-капитан, служивший когда-то в Петербурге в уголовной полиции, — спокойно огляделась и неторопливо спустилась по лестнице вниз.

На улице ее ожидали два мотора — это признак того, что в контрразведке Елизавета Аркадьевна была персоной важной.

...А «Киодо-Мару» продолжала бороться с волнами.

Поначалу, когда отплыли из Порт-Артура, судно представлялось пассажирам очень надежным, внушающим уважение своей прочностью, сейчас же от этого впечатления не осталось и тени: «Киодо-Мару» казалась им маленькой хрупкой скорлупой, совершенно не способной сопротивляться волнам.