— 0-ох! — Елизавета Аркадьевна погрозила ему тонким розовым пальчиком, будто нашкодившему шалуну. — А вы, оказывается, большой любитель французского шампанского «Мум».

Елизавета Аркадьевна засмеялась. Писарев понял, что он влюбился. Влюбился на тридцать седьмом году своей непростой жизни, вот ведь как... Это значит — пора отваживать от себя других женщин, пора прибиваться к берегу — из Елизаветы Аркадьевны должна получиться прекрасная заботливая жена, С такой женщиной он будет каждое утро начинать с чашки кофе, поданной прямо в постель, и гренок с американским беконом и сыром.

От радужной перспективы у Писарева перехватило дыхание.

— Ладно, поднимайтесь с коленей, — разрешила ему Елизавета Аркадьевна, — сейчас будем пить кофе.

Писарев поднялся на ноги, отряхнул брюки.

Ему показалось, что в окна квартиры, которую снимала Елизавета Гнедюк, заглянуло солнце, хотя солнца на улице и в помине не было, день выдался пасмурный, с низкими неряшливыми тучами, наползшими с востока на небо, на землю, на воду недалекого залива, еще немного — и посыпется нудный дождь. Весенняя погода — что улыбка на лице красивой дамы — явление неустойчивое, вспыхнувшее на небе солнышко может исчезнуть в любую минуту. Но на душе у Писарева было светло, с лица его не сходила яркая улыбка.

Время идет, моложе он не становится, поэтому надо делать выбор сейчас, пока он еще и в силе и в цвету... О чем Писарев и не замедлил сообщить Елизавете Аркадьевне.

Та улыбнулась неожиданно печально и невесомо провела своими легкими чистыми пальцами по щеке Писарева.

— О чем печаль? — встревожился тот.

— О родителях. Ведь и благословение дать некому...

— Во всем виновата Гражданская война, — глубокомысленно заметил Писарев.

— Многие относятся к ней хорошо — видят единственную возможность сведения счетов. А как относитесь вы?

— Без особого восторга. Я в этой войне хлебнул столько... — Писарев не выдержал, попилил себя пальцем по кадыку. Около рта у него образовались скорбные морщины, взгляд потяжелел, сделался далеким — Писарев на несколько мгновений переместился в свое прошлое, но в следующую минуту он пришел в себя. — В общем, об этом неинтересно рассказывать.

— Ну почему же, — на губах у Елизаветы Аркадьевны возникла сочувственная улыбка, — мне это, напротив, очень даже интересно.

Писарев подумал, что былое долго держать в душе нельзя, о нем надо обязательно кому-нибудь рассказать, только так происходит очищение от прошлого, — и согласно кивнул:

— Ладно!

— А как вы познакомились с Григорием Михайловичем Семеновым? — неожиданно спросила Елизавета.

— В Чите я был сотрудником оперативного отдела штаба, несколько раз ходил к атаману на доклад. Знакомства и не было. Не думаю, чтобы он запомнил меня.

Губы Елизаветы Аркадьевны вновь тронула улыбка, продержалась она лишь мгновение и исчезла.

— Жаль, — сказала Елизавета Аркадьевна.

— У меня на этот счет — стоя точка зрения. От великих надо держаться подальше, чем дальше — тем реже болеешь насморком.

— Григорий Михайлович — богатый человек. Во Владивостоке много говорят о читинском золоте, которое он вывез... — Елизавета Аркадьевна хотела еще что-то добавить к этим словам, но сдержалась, и Писарев усмотрел в этом некий знак: Лиза не хочет лишний раз тиражировать различные слухи, почти год будоражившие Владивосток, и он оценил это — все-таки благородное она создание!

— Насколько я знаю, у него и сейчас несколько бригад сидит на Сихотэ-Алине, золото людишки добывают... — проговорил Писарев неохотно. — Григорий Михайлович действительно человек небедный, но.