Авдалович, сухой, бесстрастный, изложил свой план Буйвиду; тот, мрачный, неожиданно сделавшийся грузным, неповоротливым, будто внутри у него проснулась некая болезнь, вызывающая у человека полноту, почесал ногтями небритую, сахарно захрустевшую щеку и произнес одно-единственное слово:

— Годится!

Серб отправился на берег подыскивать подходящий катер.

Владивосток бурлил, людям не было дела до страстей, разыгравшихся вокруг атамана, до братьев Меркуловых и полковника Гоми, до самого Семенова и кресла, в которое он вознамерился сесть, до каппелевцев и звероватых казаков-маньчжурцев, до тайных дипломатических уловок, трюков и вообще всей этой политической эквилибристики, о которой завтра же забудут сами участники событий. Люди веселились: по Владивостоку разъезжали цыгане в красных атласных рубахах, гремели бубнами, приглашая в большой кочевой шатер на представление, с цыганами успешно соперничали гастролирующие циркачи — на набережной рисовали на ходулях кренделя двое клоунов, смешили публику и звали ее к себе, — шапито было по своим размерам в несколько раз больше цыганской палатки. Элегантные морские офицеры поили хорошеньких дамочек шампанским «Мум» и дарили им охапки красных саранок, георгиевские кавалеры устроили в тире на Миллионной улице соревнования по меткости — стреляли из американских пневматических винтовок хвостатыми гвоздиками. Улицы благоухали ананасами — шустрые раскосые продавцы на тележках вывезли горы крупных, похожих на потемневшие вилки капусты плодов... Из Сингапура пришел пароход, под самую завязку нагруженный этим скоропортящимся товаром.

Внешне ничто не свидетельствовало об опасности, но капитан Авдалович, как и любой фронтовик, эту опасность чувствовал своими лопатками — ему все время казалось, что кто-то целит ему в спину и вот-вот нажмет на курок. Люди устроены одинаково — атаман, сидя в своей каюте, в четырех стенах, сделавшимися похожими на тюрьму, чувствовал то же самое.

Впрочем, лицо Авдаловича во всех ситуациях оставалось бесстрастным. Он спустился к причалам, прошел по гулким, почерневшим от воды мосткам. Причалы, где обычно толпились веселые суденышки, носившие в основном женские имена «Елизавета», «Ирина», «Александра», были пусты. В воде плавали обрывки бумаги, две заткнутые фабричными пробками пустые бутылки из-под старой, еще царского разлива водки-монопольки да огромные женские панталоны со следом утюга на заднице. Ни одного катера. Куда они подевались? Не может быть, чтобы все они были зафрахтованы и катали сейчас богатых клиентов.

Капитан достал из кармана портсигар, вытащил папиросу. Спичек он не держал — научился ловко высекать огонь из куска кремня изящной стальной завитушкой.

Авдалович неспешно прошел в конец причала: увидел в будке спящего человека с плоской от сна физиономией — сторож, несмотря на то что катеров не было, свое место не покидал, стерег воду, настил, воздух, мусор, плавающий в ряби бухты.

Остановившись около будки, Авдалович поманил сторожа пальцем. Сторож зашевелился, выбил в руку кашель, пробкой закупоривший ему глотку, оценивающе оглядел незнакомца.

— Ну?

Авдалович, не меняя бесстрастно-каменного выражения на лице, извлек из бокового кармана френча золотую николаевскую пятерку — монету, при всех властях не теряющую своего веса, — подкинул ее и выразительно посмотрел на сторожа.

— Ну? — не выдержал тот. — Спрашивай, чего надо?

Авдалович неспешно обвел рукой причал:

— И куда же подевалось все это плавающее имущество?

— Дык, — сторож зорко глянул на капитана и почесал пятерней в затылке, — секретное распоряжение на этот счет было.