Тем временем шпик сумел протолкнуть болевую пробку, мешавшую ему дышать, онемение прошло, и он энергично зашлепал руками по воде, заорал сипло, дырявым голосом:

— Гхы-ы-ы! Тону-у!

— Помоги ему, — приказал Авдалович сторожу, — не то ведь действительно утонет.

Сторож проворно сдернул со стенки своей хлипкой избушки багор, подал кривой, турецким полумесяцем загнутый конец шпику:

— Держись, родимый!

Когда шпик наконец выбрался на настил и отплевался теплой, вонючей от бензиновых сбросов и отходов мазута водой, Авдаловича и след простыл.

Лишь чайки, хрипло гогоча, будто смеясь над незадачливым шпиком, кружились в каком-то странном хороводе над лодочной станцией, надеясь получить от находящихся здесь людей еду, но еды не было, и они продолжали горласто хрипеть и кружиться над причалом, похожие на больших, белых, очень злых ворон.

На станцию Океанская Авдаловичу пришлось ехать на поезде. Он хотел взять мотор и прокатиться с шиком, с ветром, как и положено блестящему боевому офицеру, ловя восхищенные взгляды дам, но владельцы моторов, несмотря на то что капитан предлагал повышенную плату, в Океанскую ехать отказывались наотрез, ссылались на плохую дорогу.

Пришлось ехать па чумазом, задымленном и закопченном до самых колес куцем поезде, состоявшем всего из трех вагонов — поезд этот развозил работяг из ремонтного депо и слесарных мастерских, живущих в пригороде, голосистых торговок и прочий несановный люд... С другой стороны, может быть, и хорошо, что в Океанскую капитан поехал на поезде. Так он был менее заметен.

Берег в Океанской был пестр от народа — владельцы катеров, в большинстве своем наряженные в капитанскую форму, со шкиперскими бородками и трубками, собирались в кучки и последними словам ругали братьев Меркуловых.

Во Владивостоке у них простоев не было, заказы шли один другим — больше всего от путейских инженеров, желающих покатать по морю своих барышень либо сгороднть на безлюдном острове пикничок; невозможно было отбиться и от молодых людей, купеческих сынков, выстраивающихся за катерами в очередь, а тут — на тебе, подарочек: дикое распоряжение местного правительства. И не подчиниться нельзя — мигом конфискуют «плавсредство».

Авдаловичу сразу все стало понятно.

К нему кинулось сразу несколько человек.

— Чего желаете, господин хороший? Катерок с каютой, отделанной красным деревом? Двухмоторную шаланду для незабываемого интима? В шаланде — стол на двенадцать человек и шесть изолированных кают. Или, может, хотите покататься на яхте под парусами?

— Стоп-стоп-стоп! — Авдалович поднял руку. — Что тут было сказано насчет шаланды с каютами для незабываемого интима? Где эта шаланда? Можно посмотреть?

Шаланда Авдаловичу не приглянулась — плавучий вертеп, насквозь пропитанный запахом пота, с облезлыми диванами в каютах. На стеклах иллюминаторов были видны следы давленых мух — он медленно покачал головой:

— Нет, шаланда не годится.

— Почему-у? — изумленно округлил глаза владелец шаланды — лысый толстяк с лиловыми губами. — Всем годится, а вашему благородию не годится... Почему?

— Эта шаланда — для того, чтобы вывозить в море кокоток, а я хочу вывезти серьезных барышень. — Кто следующий? — Авдалович выдернул из кармана кипенно-белый платок, вытер им пальцы — после посещения шаланды хотелось не только вытереть пальцы — вымыть руки.

Он остановился на шестом катере — прочном, с хорошим ходом, приземистом суденышке, мачта которого была украшена полосатым георгиевским флажком.

Владелец катера — георгиевский кавалер, на груди у него побренькивали две серебряные медали и крест, — понравился Авдаловичу.