Не может он вновь стать казачонком, вернуть детство, которое, несмотря на оплеухи и обиды, было прекрасным — Гринька Семенов жил все-таки под защитой своего отца, человека, который жаждал справедливости и во всякую драку лез не задумываясь.

Но нет, ушло то время, нет его, как нет и сопливого Гриньки Семенова...

Атаман украдкой посмотрел на часы: не пора ли?

Нет, еще не пора, хотя минута, о которой он думал с невольной тяжестью в душе, вот-вот должна была наступить. Он в последний раз все прокрутил в мозгу: нет ли каких огрехов, дыр? Ни огрехов, ни дыр не нашел.

Когда к борту «Киодо-Мару» пристало сразу несколько катеров с запоздалыми гостями, фон Вах приказал рулевому, устремившемуся было вновь к шхуне, тормознуть. Тот сбросил обороты, и катер, тяжело зарывшись носом в волну, словно завис в воде. Мелкая взрыхленная рябь судорожно и звучно заколотилась о борт.

«Киодо-Мару», ярко освещенная, шумная, находилась в полумиле от катера фон Ваха. Из своих людей на шхуну фон Ваху удалось внедрить только одного человека, буквально всыпав ему в руку горсть золотых николаевских пятерок, — старого грузина-шашлычника. Почему-то люди из семеновского окружения посчитали, что лучше этого дедка с седым плотным ежиком волос на сухой птичьей головке никто не умеет делать шашлыки, но фон Вах знал, что это не так: есть во Владивостоке шашлычники потолковее старика Гоги Гоцеридзе, только их на шхуну к атаману не пригласили. Но что может сделать один дряхлый завербованный шашлычник в семеновском вертепе? Ничего не сможет сделать.

Ясно, что вся семеновская команда, в том числе и сам атаман, сегодня основательно нагрузятся, на берег из них вряд ли кто сойдет. Кроме, может быть, тех гостей, которым обязательно надо ночевать на берегу. Фон Вах с досадою хлопнул ладонью о ладонь.

— Ладно, — просипел он рулевому, — правь к берегу. На сегодня все.

Рулевой, которому до зубной боли надоели шпионско- сыщнические страсти полковника, заложил к берегу крутой вираж и, пренебрегая всякими правилами маскировки, которые так свято соблюдал фон Вах, дал мотору полные обороты. Катер взревел, становясь едва ли не на попа.

— Что, господин полковник, сегодня никого арестовывать не будем? — спросил рулевой, блеснув зубами.

— Сегодня никого не удастся арестовать, — у фон Ваха лязгнули челюсти, — не дано.

— Хорошо. — Рулевой не удержался, рассмеялся по-гимназически звонко.

— Домой, только домой, — пробормотал полковник ослабшим заморенным голосом, ухватился обеими руками за поручень. — Сегодня уже ничего веселого не произойдет. Этих людей мы арестуем, когда они протрезвеют.

Фон Вах ошибался — ни атаман Семенов, ни люди, близкие к нему, пьяны не были. Скорее наоборот, они как никогда в жизни были трезвы. Даже самим делалось противно от необычной внутренней прозрачности. Хотя выпить им хотелось. Чтобы снять внутренний мандраж.

Атаман иногда подходил к борту, глядел вниз, словно хотел что-то там увидеть. Наконец в очередной такой подход Буйвид не выдержал, быстрыми шагами подошел к атаману и спросил:

— Григорий Михайлович, что вы потеряли за бортом? Атаман распрямил плечи и диковато глянул на полковника: давно он не слышал, чтобы к нему так обращались.

— Я? — Семенов будто споткнулся обо что-то, замялся.

— К борту ночью вам лучше не подходить, Григорий Михайлович.

— Почему? — Семенов уже справился с собою, и у него недовольно вскинулась бровь.

— Вы лучше меня знаете почему. Зачем подставляться?

Нечто подобное уже было. В прошлом году. Ему не советовали подходить... не советовали подходить к окну вагона, когда его на крохотной, лишенной каких-либо выразительных примет станции пытались извлечь из вагона китайцы.