Мы углублялись все дальше и дальше в ущелье. Фигуры афридиев исчезли, но отчего-то тревога нарастала. В воздухе накапливалось почти физически ощущаемое напряжение. Колонна двигалась по руслу высохшей реки, вскоре нам предстоял привал в селении Али Масджид.

Неожиданный удар грома возвестил о приходе бури. Нет ничего более ужасного в горах, чем оказаться в тесном ущелье в такую погоду. С неба на нас обрушились потоки воды, она закипела под копытами наших коней, наполняя русло. Не сговариваясь, без отдельной команды, все пришпорили коней, стремясь вырваться из теснины, по склонам которой уже извергался настоящий потоп. Промокшие до костей, мы мечтали лишь об одном — найти место, где можно будет подняться повыше и переждать разгул стихии. В противном случае, нам грозила смерть или членовредительство в страшных потоках воды, которая все прибывала.

— Муса! — кричал я, нахлестывая коня и борясь с ветром и с разноцветными водопадами, падавшими со стометровой высоты. — Следи за Земаном! Не дай ему упасть с лошади!

Через несколько минут мы были спасены — вырвались на простор и смогли, взобравшись повыше, покинуть дорогу, превратившуюся в горную реку, чьи воды стремительно неслись к выходу из Хайберского прохода. Мокрые, дрожащие от холода всадники выжидали, когда поутихнет ярость природы.

«Что это было? — думал я, пользуясь вынужденной остановкой. — Кто-то на небесах распорядился смыть с меня пыль Центральной Азии, чтобы я вступил чистым в индийские просторы? Или то было грозное предупреждение о грядущих бедствиях, которые меня ждут? Вот так и превращаешься в философа, стоит оказаться на краю гибели».

Внезапно все закончилось — ливень прекратился как по мановению волшебной палочки, воды, заполнившие ущелье, исчезали со скоростью брошенного камня, заклубились испарения. Не прошло и часа, как открылась возможность продолжить наш путь. Пыль была безжалостно смыта, дышалось легко и свободно, и, если бы ни влажная одежда, окончание нашего путешествия через проход можно было бы назвать даже приятным.

— Сайки! — с тревогой в голосе известил меня Абдурахман, указывая на строящийся перед выходом из ущелья форт.

Я стянул с головы промокший тюрбан, достал из хурджина и водрузил на законное место свою папаху, скинул и убрал тонкий халат, под которым пряталась черкеска. Мне совсем не улыбалось, чтобы сикхи приняли меня за афганца. Пусть я представлял Махмуд-шаха, но и от роли посланца атамана Платова никак нельзя было отказаться.

— Кто ты, незнакомец? — перевел мне Абдурахман вопрос командира небольшого конного отряда, который завидев нас тут же выметнулся из форта.

Как военачальник с интересом разглядывал мой наряд, так и я беспардонно пялился на его головной убор — настоящую башню, а не тюрбан, да еще украшенную металлическими кольцами и украшением в виде полумесяцев со скрещенными изогнутыми кинжалами (2).

— Юзбаши Пьётр, — по-военному отдал честь. — Я прибыл с далекого Севера, из страны Урус, чтобы засвидетельствовать свое почтение махарадже Ранджиту Сингху. Сообщите ему, что у меня к нему неотложное дело.

Сикх бесстрастно кивнул, его высокий синий тюрбан с легким звоном качнулся, а глаза, холодные, будто неживые, проникли, казалось, в самую мою душу. Меня прошиб холодный пот: мне был знаком такой взгляд — взор человека, готового умирать. И я понял, что в Пенджабе просто не будет.

— Махараджа Ранджит не здесь, — раздался скрипучий голос. — Он под стенами Пешавара. Следуйте за мной, незнакомцы. Но пуштунам придется вернуться в свою страну. Им здесь не рады. Как и гвардейцам шаха. Если они твой эскорт, в нем больше нет нужды. Если они хотят битвы, мы готовы.

Да, сикхи — это острый камень, рожденный Пенджабом. Мне сразу стало понятно: проще гипсовую статую уговорить станцевать, чем в чем-то убедить этого офицера.