Сестра моя Сванхильда опрометью во двор заскочила, ровно коза молодая, да как заорет, от усердия приседая:

    -  Идите все сюда! Смотрите! Гупта идет!

    Вышли мы все - любопытно нам стало. И аж рты пораскрывали, на зрелище невиданное глядя (вот бы дед поглядел, вот бы палкой-то погрозил!)

    Пастух наш, Од-сирота, мрачнее обычного выступал. И так-то угрюмый, а тут и вовсе шел, стараясь ни с кем глазами не встречаться и по сторонам не глядеть. Смущался, видать, ибо уши у него красные были.

    И было, от чего Оду смутиться.

    Посреди стада, со скотиной разговаривая, мужик какой-то здоровенный брел. Никогда прежде мы такого здоровенного мужика и не видали. И Лиутпранд, и Багмс - даром что крупнотелы - и в подметки ему не годились.

    А лик имел бородатый и кроткий, даже умиленный. Глазки маленькие глядели из-под припухших век, будто пива накануне перебрал.

    Скоты к нему приветливо морды поворачивали, когда он то с одной, то с другой животиной любезную беседу заводил; на людей же внимания не обращал.

    И псицы свирепые, Айно и Твизо, возле этого мужика крутились и весело гавкали. Нет, чтобы живота лишить дерзкого этого пришлеца, горло перегрызть - как положено.

    Пастуха для этого мужика словно бы и не было. И видно было, что от души досадовал пастух - дураком его этот незнакомец выставил. И перед кем? Считай что перед коровами да овцами.

    Потом Од-пастух рассказывал, как впервые они Гупту увидели. Обедал он, когда собаки вдруг уши насторожили и забеспокоились. И пошел Од туда, куда собаки глядели. За ним Твизо пошла; Айно же Од велел при стаде оставаться.

    Посреди луга молодой дубок стоял одиноко; к нему-то и направилась собака. Подойдя поближе, увидел Од-пастух диковинную картину. Под дубом мужик стоял, огромный, рыжий. Сперва у Ода сердце екнуло: не чужак ли?

    Странно было, что Твизо не рычала, а лишь уши торчком поставила и хвостом помахивала, пасть в улыбке раздвинув.

    Мужик же стоял, никого не замечая, на дуб смотрел и будто ждал чего-то. Замер Од, не понимая, что за загадка ему явлена. Тут налетел порыв ветра; листья на дубе зашевелились, зашелестели. И тотчас ожил тот мужик, заговорил невнятно, будто бы к листьям речь свою обращая. Тогда понял Од, что безумен тот мужик, ибо считает листья на дереве живыми.

    Пошел Од обратно к стаду. Твизо - странное дело! - к верзиле пошла. Собаку заметил мужик, пятерню в ее густую шерсть запустил, и позволяла себя ласкать свирепая Твизо. Мужик же безумный что-то в ухо стал шептать собаке. А Твизо знай себе слушает, бровями двигает и хвостом помахивает; после морду подняла и мужика в лицо лизнула.

    Выпустил он ее шерсть. Твизо повернулась и пошла к Оду. И мужик за собакой следом пошел. Не знал Од, что делать. Больно дюж тот мужик, палкой не прогонишь. Да и собака его приняла.

    С человеком разговаривать пришлец не стал, в стадо затесался и тут же в беседу со скотиной вступил. Изъяснялся, вроде как, на нашем наречии. И потому решил пастух, что, наверное, это Гупта блаженный из соседнего села, которого так давно у нас ждали.

    Так Од-пастух рассказывал.

    Когда тот мужик вместе со стадом наш двор миновал, он как раз с коровой Агигульфа-соседа разговаривал. И поскольку он с ней оживленно беседовал (та мордой водила и ресницами моргала), то и зашел, увлекшись, на двор к Агигульфу-соседу.

    И тут уверовали мы окончательно: и впрямь блаженный Гупта то был.