Я, говорит, ему говорю, хоть ты святой и блаженный, а дело неблагое вовсе творишь, постыдное. Да когда это видано было, чтобы мужики, на которых и пахать-то не зазорно, коровью сиську сосали наподобие теленка!

    Гупта же, Агигульфа-соседа увидев, возликовал: засмеялся радостно и, из-под коровы выпроставшись, к Агигульфу бросился, в объятья заключил, братом именуя, так что затрещали у соседа все кости и едва дух не испустил Агигульф. После, на себе поискался под лохмотьями и вошь сыскал богатырскую, под стать хозяину, кою, на ноготь положив соседу предъявил и сказал:

    -  То хворь твоя.

    И с этими словами вошь казнил. После же, Агигульфа-соседа за плечи взяв, из хлева его вывел, приговаривая:

    -  Ступай, брат мой названный, ступай.

    Так сказав, снова под корову полез.

    В этом месте Арегунда-вандалка оборвала соседа:

    -  А что, была в тебе хворь?

    Агигульф-сосед подтвердил хмуро: да, мол, была. Седмицу уж как зубами мучался.

    Спросила тогда Арегунда: прошла, мол, хворь-то?

    Еще более насупился Агигульф-сосед и вдруг изумился, рот раскрыл. И захохотал от радости неожиданной. А ведь и правда, прошла боль!

    Арегунда сказала:

    -  У нас в селе тоже блаженный был, который исцелять мог, меньшой брат матери моей. - И вдруг, себя оборвав, помрачнела и прочь пошла.

    Агигульф-сосед спросил нас:

    -  Что это с ней?

    Мать моя Гизела и Ильдихо отмолчались, а я сказал:

    -  Видать, те чужаки убили дядьку-то Арегундиного, вот и грустно ей.

    Так и пошла по нашему селу слава о Гупте, что хвори он целить может. И пошли на двор к Агигульфу-соседу за исцелением - кто с царапиной, кто с чирьем, кто с ломотой в костях.

    Гупта-блаженный всех целил одинаково: палец в слюне обильно мочил и крест на болящем рисовал - кому на лбу, кому на щеке, как подвернется. В иные дни целил так же, как Агигульфа-соседа и вшей на себе истребил множество, но много и осталось.

    О вшах Гупта так говорил: «Грехи по миру нашему ползают подобно вшам, ползающим по человеку». И многие толковали по селу, что во вшах гуптиных большая сила и норовили завладеть трупами казненных вшей, чтобы в ладанки вложить, но Гупта не давал.

    Иным болящим целение гуптино сразу помогало и избавлялись от всех хворей. Ходили по селу радостные и Гупту славили.

    Другим же это лечение и вовсе не помогло. Одвульф, к примеру, так от своих чирьев и не избавился. И ходили те болящие мрачными и Гупту бранили. Но Агигульф сосед их на двор к себе не пускал, зорко следя, чтобы больше единого раза никто у Гупты не побывал. А недовольным говорил, что не в Гупте дело - что целил, мол, плохо, не от души, - а в маловерии неисцелившихся. Одвульф же по селу бегал и со слезой кричал, что святости его Гупта завидует и нарочно чирьев на него, Одвульфа, напустил.

    Гупта, когда в хлеву у Одвульфа-соседа не сидел, бродил по окрестностям; целил же только в хлеву на рассвете, пока петухи не отпели.

    По селу Гупта тоже бродил. Заходил в дома. Разглядывал в домах то, это; иной раз брал мелкую утварь и нес ее в другие дома, где оставлял. И запрещал назад возвращать. Говорил: «Так надо». В хозяйках эти деяния блаженного порождали глубокое недоумение.