Жаль будет соседу свояка гусли отдавать, если признает, а за них уж ячменем заплачено. А так не жалко.

    И рассудив таким образом, обратили они ячмень в пиво и стали вдвоем песни слагать. И так у них складно получалось без всякого скамара, такие красоты на ум приходили и сами собою в слова ложились…

    Потом Гибамунд пение оборвал и сказал, что, кажется, расстроены гусли. Спросил дядю Агигульфа, умеет ли он их настраивать. Дядя Агигульф сказал, что не умеет. Гибамунд тоже не умел. Предложил к дружине пойти. Мол, две головы хорошо, а много лучше.

    И многие стали гуслями наслаждаться. Пиво полилось рекой. Дружинника не осталось в бурге, кто не попытался бы сыграть на гуслях свою песнь, и состязались - кто сильнее дернет.

    После собаку словили и стали ее за хвост тянуть. Потянут - собака взвизгнет. Потом по гуслям проведут особым секретным образом, как скамар показывал, - гусли взвизгнут. Так и потешались, кто громче визжит.

    Потом собака укусила дружинника и была отпущена.

    Решено было, что негоже такую диковину от вождя таить. К Теодобаду понесли, громко песни распевая, а впереди дядя Агигульф шел и что было мочи за струны тянул - старался ради вождя. Рядом Гибамунд вытанцовывал. За ними собака бежала.

    Спал Теодобад, когда ввалились к нему дружинники. Разбудили его. Сел вождь на лавке. Пива ему поднесли. Гусли предъявили. Теодобад пива хорошо испил и предложил струны ногтем ковырнуть. Мол, видел раз знаменитого слепого певца, так тот ногтем вот эдак подковыривал, чудные звуки извлекая. И велел гусли подать.

    Стал гусли ногтями эдак подковыривать. Что-то у вождя военного получилось. Но после палец поранил и недоволен остался.

    Попробовал ножнами от кинжала водить - тоже интересно получается.

    Ножны у Теодобада особенные, аланской работы, с выпуклым рисунком. Нарисованы там звери невиданные - рогатые и злые кони, звери-пардусы - и все между собою бьются предивно.

    Под ножны Теодобад стал песнь слагать. Всех Теодобад превзошел - самую длинную песнь спел. И громче всех пел. Никто с Теодобадом в том сравниться не мог. И в который уже раз ясно всем стало - недаром Теодобада вождем избрали.

    Пел же Теодобад о том, как на Афару-Солевара дружину свою водил и как побили Афару и взяли его соль.

    И такая славная была та песнь, что у многих слезы показались.

    На перезвон гусельный да на рев теодобадов мужественный жена вождя появилась. С деревянным подойником вошла - корову доила, аж в хлеву мужнин крик слыхать было. Умилилась и молока гостюшкам предложила. Гостюшки поблагодарили, но молока пить не стали. Ибо, как пояснил Гибамунд, от благодарности ногою пол земляной роя, с молока после пива шибко пучит. Улыбнулась жена Теодобада ласково, будто мать родная (хотя моложе была многих дружинников) и вышла тихохонько.

    Из того, что после творилось, дядя Агигульф мало что помнит. Помнит, что из дома теодобадова в дружинные хоромы перебрались. Там стрелять из гуслей пытались, но осторожно, дабы вещь драгоценную не попортить.

    Тут Теодобад о скамаре спросил, кто таков и откуда гусли взял. Гибамунд пояснил, что скамар гусли у его свояка спер. Решили татя изловить и примерно наказать. Всю ночь по бургу носились, всех переполошили, искали скамара, чтобы суду предать, но не нашли.

    Теодобад распорядился, чтобы утром ворота не открывали, дабы тать не избегнул кары, а дружинники могли бы невозбранно поиски продолжить.

    Под утро нашли одного скамара и повесили, только это другой скамар был.

    Как рассвело, дядя Агигульф с гуслями в дорогу отправился.